Петербургский врач 3 (СИ)

Важно другое — я окажусь внутри. В палатах, в перевязочных, в операционной. Я буду видеть больных, врачей, потихоньку заводить знакомства. На меня в роли санитара будут, конечно, смотреть странно. Ну да ничего.
Когда поймут, что в медицине я разбираюсь, я уйду из санитаров, пусть даже неофициально.
Таков мой план.
Не так уж и страшно. В Петербурге полно оригиналов — что ж, побуду какое-то время одним из них. Осмотрюсь, пойму, как тут все устроено, потом начну показывать свои знания. В больницах нехватка рук, а рук умелых — тем более, поэтому я со временем смогу лечить, пусть и неофициально, и общаться с врачами почти что на равных.
  
И да, там будут знакомства. В медицинской среде Петербурга почти все друг друга знают. Появится круг общения. Появится опора. И когда, через два или три месяца, обстановка в департаменте изменится и мой циркуляр можно будет отменить, у меня будут не только бумаги, но и люди, готовые подсказать и даже замолвить за меня слово.
Куда идти? Ответ был один — к Ларионову. Семен Петрович Ларионов, старший врач Обуховской больницы. Он единственный из всех, к кому я приходил со своим пенициллином, разговаривал со мной как с коллегой, а не как с назойливым просителем. Он действительно переживал, что не может попробовать в больнице пенициллин.
Он, скорее всего, не станет спрашивать лишнего. И даже если узнает об извековских бумагах, это его не остановит. Человек он энергичный, прогрессивный. Сработаемся. Хотя и далековато от дома, но что поделаешь.
Теперь надо домой. Завтра оденусь попроще и пойду устраиваться в больницу.
* * *
А теперь небольшая историческая справка на тему «неблагонадежности».
В Российской империи начала 20 века бумага, однажды попавшая в жернова бюрократической машины, начинала жить собственной жизнью, независимой от ее создателя. Автоматически отменить директиву о неблагонадежности после отставки инициатора было невозможно, поскольку фабрикация политического дела требовала участия длинной цепочки людей из разных ведомств. Быстрая отмена такого документа означала бы для них чистосердечное признание в преступлении.
Механика подлога строилась строго сверху вниз, так как генералы никогда не взаимодействовали с низовыми исполнителями.
Вице-директор медицинского департамента МВД встречался с равным себе чином — например, с генерал-майором Отдельного корпуса жандармов или высокопоставленным руководителем Департамента полиции. Без официальных бумаг он передавал устную просьбу. Жандармский генерал соглашался по дружбе или рассчитывая на ответные услуги по линии медицинского ведомства.
Жандармский генерал вызывал подчиненного — начальника отделения (в чине полковника или около того) — и отдавал приказ завести дело на конкретного человека. Господин полковник не совсем дурак, он мог обо всем догадываться, хотя ему, разумеется, ничего не говорили.
Полковник передавал указание столоначальнику, а тот спускал разнарядку агентам. Мелкие исполнители, зная, что начальство ждет компромат, лепили фальшивку. Агент-осведомитель писал донос: «Замечен на сходке анархистов» или «высказывал антиправительственные речи», «радовался убийству Плеве и говорил, что нужно кидать бомбы еще». Местный околоточный надзиратель подтверждал этот ложный донос своей официальной подписью.
Сфабрикованные бумаги уходили наверх. Столоначальник в Охранном отделении принимал их, подшивал в папку и присваивал делу официальный входящий номер. На основании этой папки чиновник особых поручений рассылал циркуляры попечителям учебных округов, градоначальникам, ректорам академий и прочим.
Даже когда генерал-инициатор с позором подает в отставку, этот бюрократический капкан не распадается по следующим причинам:
Отсутствие обратного хода. В имперской бюрократии нельзя было просто порвать страницу в регистрационной книге. Циркуляр уже разослан, у него есть исходящий номер. Инстинкт самосохранения исполнителей. Признать циркуляр ошибочным — значит признать факт подлога. Подделка документов политического сыска — штука опасная. Столоначальники, приставы и прочие, чьи подписи стояли на фальшивках, остались на своих местах. Они удавились бы, но не дали бумаге обратного хода, защищая собственную карьеру.Изоляция жандармского начальства. Полицейский генерал, узнав о падении своего медицинского коллеги, немедленно дистанцировался от него. Он ни за что не стал бы поднимать дело и бегом отменять циркуляры, чтобы не привлекать внимание к своим собственным махинациям.
* * *
p.s.
«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить — Шекспир это сформулировал давно и точно.» — гг приписывает эти слова Шекспиру. Однако тут он неправ! Фраза принадлежит одному из персонажей пьесы «Заговор Фиеско в Генуе» (1783) немецкого поэта Иоганна Фридриха Шиллера. Но я думаю, что гг можно простить эту небольшую ошибку)
  
Глава 5
 
Утро снова выдалось серое, с низкой облачной пеленой (какая неожиданность), и я шёл на Фонтанку. Не торопясь. Извозчика брать не стал. От Суворовского до Обуховской больницы путь неблизкий, но я люблю ходить пешком, когда надо что-то обдумать.
Обдумывать, впрочем, особо было нечего. Решение я принял ещё вчера вечером, после разговора с Зайцевым и Веретенниковым. Раз за границу легально пока нельзя, а в академию не принимают, остаётся единственный путь, начинать с самого низа. Больничным служителем. Санитаром, по-старому говоря. Должность грязная, тяжёлая, на ней держатся отставные солдаты и спившиеся мещане. Платят гроши. Но это медицина. Это халат, пусть и самый замызганный. Это полноценное прикосновение к профессии.
Надеюсь, оно будет недолгим. В медицине я все-таки худо-бедно разбираюсь, и скоро станет понятно, что использовать меня в качестве санитара означает забивать гвозди микроскопом (ну или другая подходящая метафора).
Ларионов меня примет, думал я. Семён Петрович не из тех, кто шарахается от неожиданного. Он интересовался пенициллином. Человек прогрессивный, умный. Удивится, конечно, если узнает, что бывший секретарь Извекова просится в санитары.
Если начнёт расспрашивать, отчего я не иду в фельдшера, я ему честно всё расскажу. Про Извекова, про дядю-вице-директора, про циркуляр по лечебным и другим заведениям. Ларионов сам не любит министерскую публику, это было видно ещё тогда. Может, даже посочувствует. Как Коновалов сочувствовал.
От воспоминания о Коновалове я поморщился. Сочувствие у него было, да толку. Пожилой врач с искалеченной рукой устроил мне настоящий экзамен, выслушал ответы с восторгом, а потом, вздохнув, развёл здоровой ладонью. Циркуляр. Бумажка. Всё упёрлось в бумажку.
Надеюсь, сейчас будет иначе. Санитаром не требуется диплома. Не требуется даже грамотности, если уж говорить начистоту. В больничные служители берут кого попало, лишь бы не буянил и не крал ложки из столовой.
К воротам Обуховской я подошёл в половине десятого. Длинный трёхэтажный корпус казённого вида с облупившейся жёлтой штукатуркой и рядами одинаковых окон. Во дворе санитар с тачкой, в тачке завязанный мешок с грязным бельём. У бокового подъезда стояла извозчичья пролётка, в ней кто-то полусидел-полулежал, видимо, привезли пациента.
  
Главный вход, двери тяжёлые, с медными ручками. Я потянул створку и вошёл.
В вестибюле пахло мокрой тряпкой и карболкой. Той самой карболкой, которую Извеков так и не ввел в качестве средства для полов. Женщина в сером халате мыла пол, возюкая ведром по плиткам.
Канцелярия была в самом конце коридора. Я постучал, толкнул.
За столом у окна сидел письмоводитель. Лет пятидесяти, седой, с тщательно подстриженной бородкой, в потертом мундире. Перед ним на столе лежали стопка бумаг и чернильница с двумя перьями. Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков.