Петербургский врач 3 (СИ)

— Чем могу служить?
— Я к Семёну Петровичу Ларионову. По поводу трудоустройства.
Письмоводитель смотрел молча. Потом чуть наклонил голову набок, словно хотел рассмотреть меня с другой стороны.
— Семёна Петровича Ларионова только что пригласили старшим врачом в Ольгинскую больницу в Москве. Уже уехали-с.
Я молчал. Печальная новость. Ларионов уехал. Человек, с которым я связывал надежду на нормальную жизнь в Обуховской, находится теперь за семьсот вёрст отсюда и руководит чужой клиникой.
  
— Сейчас на его месте другой врач, — продолжал письмоводитель. — Курдюмов Николай Иванович. Желаете поговорить с ним?
Я уже хотел ответить «да, конечно», но за стеной поднялся крик. Голос был густой, немолодой. Судя по всему, привычный к такому. Слов сначала было не разобрать, но через секунду сквозь дверь отчётливо пробилось:
— … ты будешь делать то, что я скажу, и никак иначе! Слышишь меня, милостивый государь?
Другой человек что-то тихо ответил, слов было не разобрать.
— Никакой Бехтерев мне не авторитет! У нас тут не психиатрическая клиника, а хирургическое отделение!
Письмоводитель опустил глаза в свою стопку бумаг, лицо стало непроницаемым. Видимо, такие сцены у Николая Ивановича случались регулярно.
— Так желаете? — переспросил он, не поднимая взгляда.
— Нет, — сказал я. — Уже не желаю. Всего доброго.
Я вышел из канцелярии. За дверью крик уже стих, послышались шаги, дверь дёрнулась, и я отошел к стене, чтоб не столкнуться.
Первым вышел молодой врач, лет тридцати, в очках, с красными пятнами на щеках. Он шёл, прижимая к груди папку, и не смотрел ни на кого. За ним выдвинулся второй, сам Курдюмов, надо полагать. Высокий, сухой, с ухоженными седыми бакенбардами, в крахмальном воротничке, поверх которого сидел халат с безукоризненно свежими манжетами. Лет шестидесяти. Глаза у него были светлые, злые, губы поджаты.
Он скользнул по мне взглядом, как по предмету мебели, и пошёл по коридору. Молодой врач нырнул в боковую дверь.
Я постоял у стены секунду, потом развернулся и направился к выходу.
На улице я остановился, поглядел на жёлтый фасад, на ряды одинаковых окон. Ларионов уехал. План, на котором я строил всю утреннюю надежду, рассыпался. А идти в ноги к человеку, который орёт на ординаторов из-за Бехтерева (и, по всей вероятности, просто из-за своего характера), не только бессмысленно, но и просто противно.
Надо думать, куда теперь. Больниц в Петербурге много, я их обошёл немало, и везде история была одна, только с разной интонацией. Где вежливо отказывали, где пожимали плечами, где смотрели на меня, как на очередного сумасшедшего.
И тут я вспомнил. Совсем недалеко от моего дома, в двух шагах от Таврического сада, на Тверской улице, была маленькая городская лечебница. Небольшое заведение, на вид захудалое. По крайней мере, близко.
Я поднял воротник и пошёл обратно. Пешком. Деньги надо было беречь, теперь особенно.
А вот и Тверская.
Передо мной стоял каменный особняк в три этажа. Когда-то тут, похоже, жили какие-то богатые люди. Может быть, купцы, может, мелкий дворянский род, проевший состояние за несколько поколений. Потом дом передали под больницу, и передавали его, судя по виду, уже довольно давно. Штукатурка на фасаде облупилась местами до кирпича, наличники потрескались, карниз над вторым этажом наполовину обвалился. Над входом висела жестяная вывеска, выкрашенная в серый цвет:
ГОРОДСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА НА ТВЕРСКОЙ УЛИЦЕ
Рядом с ней доска с адресом: Тверская, 12
Я постоял у вывески, посмотрел на двор. Ворота были открыты, внутри виднелся мощёный булыжником двор с пустыми клумбами, кое-где заросшими бурьяном. У стены стоял небольшой дворовый флигель, тоже каменный, но попроще, в два этажа. Там, надо полагать, койки для самой бедной публики, для тех, кого в главный корпус не кладут из-за вида. Дальше, в глубине двора, виднелись длинные низкие бараки. Это для заразных. Брюшной тиф, дизентерия, рожа. В городских лечебницах так всегда строили, отдельно, чтоб не распространялось.
По правую руку была конюшня, оттуда пахло навозом и сеном. Рядом дровяной сарай, огромный, набитый под крышу поленницей. Вся больница, как и весь Петербург, топилась дровами, и зимой этого сарая едва хватило бы. Был ещё какой-то низкий домик в глубине, вероятно, мастерская при больнице. И последним стояло невысокое строение с узкими окошками, без вывески. Морг. По расположению и по тому, как оно было отделено от прочих зданий, ошибиться было трудно.
У главного подъезда стояли люди. Человек шесть, некоторые с узелками и с детьми на руках. Кто-то сидел прямо на ступеньках. Женщина с замотанной щекой покачивалась, прижимая к лицу грязный платок. Рядом с ней мальчик лет восьми держался за рукав и смотрел в землю.
У больницы было по меньшей мере два входа. Один — с широкой дверью и вывеской «Приёмный покой». Второй, поменьше и в стороне, с надписью «Для врачей и посетителей». Туда-то мне и надо.
Я подошёл ко второй двери. За ней, в узкой прихожей, сидел сторож в потёртой ливрее, и он же, судя по всему, исполнял обязанности швейцара. Старик с усами, в фуражке, положенной на колено. При моём появлении он поднял голову.
— Вам куда?
— Устраиваться на работу, — произнес я.
Старик посмотрел на меня снизу вверх. Ничего не сказал, только кивнул на лестницу:
— Канцелярия, второй этаж, налево.
Я поднялся по лестнице. Ступени были каменные, стёртые посредине до блеска, и пахло тут тем же, чем и в Обуховской. Карболкой, мокрой тряпкой, хлоркой. Кое-где примешивался слабый запах йодоформа. На площадке второго этажа я свернул налево и нашёл дверь с табличкой «Канцелярiя».
За дверью была небольшая комната с одним окном. У окна стол, за столом сидел письмоводитель, похожий на того, которого я видел в Обуховской. Может, их такими на заводе делают? Одной партией? Возраст около сорока, худой, длинное лицо, очки в тонкой стальной оправе. Волосы жидкие, зачёсаны на лысеющую макушку. Поверх рубашки жилет, рукава перетянуты чёрными нарукавниками, чтобы не пачкать чернилами. Перед ним лежала раскрытая ведомость.
Он посмотрел на меня, поправил очки.
— Чем могу быть полезен?
— Я по поводу трудоустройства, — сказал я. — Хочу поступить в больницу больничным служителем. Мне нужно поговорить со старшим врачом.
Письмоводитель положил перо. Посмотрел на меня внимательнее. Сначала на лицо, потом на мой сюртук. Помолчал.
— Больничным служителем, — повторил он. — Простите, а вы, собственно, из каких мест?
— Из мещан. Живу на Суворовском.
— Из мещан. Хм.
Он снова меня оглядел.
— Видите ли, молодой человек, на такие должности у нас обыкновенно идёт публика другого сорта. Мы не привередливы, берём и из крестьян, и отставных нижних чинов. Берём и пьющих, если они знают меру. А вы, уж простите, одеты прилично, и руки у вас, я вижу, не те, что у дровосека. Может быть, вы не совсем понимаете, что это за работа? Хотя более приличных вакансий у нас не имеется.
— Я все понимаю, — сказал я. — И иду именно в больничные служители. Я хочу поговорить со старшим врачом.
Письмоводитель ещё помолчал. Потом пожал плечами.
— Воля ваша. Александр Павлович Беликов сейчас у себя. Подождите, я доложу.
Он поднялся, вышел во вторую дверь, которая, видимо, вела в кабинет старшего врача. Я стоял у стены, разглядывал канцелярию. Шкаф с папками, на шкафу стопка серых обложек, у которых уже начали отгибаться углы. Календарь на стене, на нём пометки чернилами. Портрет государя. Портрет был маленький, висел невысоко, и пыль на раме лежала ровным тонким слоем.
  
Письмоводитель вернулся через минуту.
— Заходите.
Я прошёл в соседнюю дверь.
Кабинет старшего врача был небогатый, сразу видно. Комната средних размеров, окно выходило во двор, на дровяной сарай. Стол, на нём чернильница, пресс-папье, стопка историй болезней, стетоскоп в стороне. У стены книжный шкаф, в нём корешки справочников и потёртые тома. Над столом висела рамка с дипломом, но без всяких золочёных украшений, просто чёрная деревянная рамка, стекло в одном углу треснуло. Ещё вешалка, и на ней ничего, халат был на хозяине кабинета. В углу стоял умывальник, эмаль местами откололась.