Петербургский врач 3 (СИ)
— Висельник, — сказал я.
— Из доходного дома на Кирочной. Вчера сняли.
Я опустил простынь, подошёл ко второму столу. Приподнял край. Женщина, молодая, лет двадцати пяти. Лицо осунувшееся, губы чёрные. На животе, под простынёй, просвечивало обширное тёмное пятно.
— Послеродовый сепсис?
Григорий Иванович помолчал. Теперь он смотрел на меня иначе.
— Умерла ночью. Рожала дома, у бабки. Привезли уже в лихорадке, не спасли.
Я опустил простынь, вышел из морга первым. Григорий Иванович закрыл дверь, и мы пошли обратно к главному корпусу.
По дороге он молчал. Только у самых дверей остановился, посмотрел на меня снизу вверх.
— Где учились, Дмитриев? В гимназии такого не проходят.
— Читал много. Сам.
— Сам, — повторил он. Помолчал. — Ну-ну.
Мы поднялись в кабинет старшего врача. Беликов сидел там же, теперь перед ним лежала раскрытая история болезни. Он поднял глаза.
— Ну, не передумали?
— Все хорошо, — сказал я. — Не передумал.
Беликов поднял брови. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Значит, хорошо, когда все хорошо…
Он побарабанил пальцами по столу.
— Хорошо, Дмитриев. Жду вас завтра в семь утра. Николай Васильевич оформит бумаги. Жалованье если со столом и проживанием при больнице — десять рублей в месяц. Но, думаю, это вам не нужно, поэтому сумма вдвое увеличится. Мы завтра все обсудим. Одежду я вам советую купить попроще.
— Понятно.
— И вот ещё что.
Беликов подался вперёд, положил ладони на стол.
— Про ваше желание поступать в академию… если вы считаете, что все знаете, то лучше переменить свое мнение. Вы тут служитель, Дмитриев. Полы, перевязочный материал, отвезти в морг, принести из аптеки. Лезть с советами к врачам и фельдшерам не надо. Даже если знаете больше. Особенно если знаете больше! Здесь такого не любят.
— Я понял, Александр Павлович.
— Тогда до завтра. Завтра мы с вами определимся, как что будет.
Он кивнул. Разговор закончен.
Я спустился во двор. Во дворе всё было по-прежнему. У приёмного покоя всё так же сидели люди с узелками. Женщина с замотанной щекой теперь лежала, голова на коленях у соседки.
Я прошёл через двор к воротам. На Тверской дул холодный ветер, по мостовой ехала телега, лошадь шла медленно.
Ну, по крайней мере взяли. Надо зайти на толкучку за одеждой… соответствующей будущей работе.
Что ж, начинаем действовать. На вид все, правда, невесело, и очень. Но интуиция, та самая злодейка, нередко нашептывающая что-то в ухо, была настроена оптимистично. Шансы на то, что мой план осуществится, все-таки есть, утверждала она.
* * ** * *Глава 6
Во дворе стояли Аграфена и Николай. Последнее время Аграфена часто с ним советовалась по разным вопросам. Видимо, и сейчас что-то обсуждали.
Я прошёл через ворота и остановился.
— Ну что, Вадим Александрович, — сказал Николай, не вынимая папиросы изо рта, — вид у тебя такой, будто нашёл работу или похоронил кого.
— Нашёл, — ответил я.
— Где это, позвольте узнать? — спросила Аграфена.
— В городской лечебнице на Тверской. Больничным служителем.
Наступила короткая пауза. Николай наконец вытащил папиросу изо рта, посмотрел на неё так, словно она могла подтвердить или опровергнуть услышанное, и сунул обратно.
— Служителем, — повторил он.
— Санитаром, если по-военному.
— Я знаю, кто такой служитель в больнице. Я в госпиталях по три раза в год лежал, меня на Кавказе санитарам сдавали, как посылку. Ты, Вадим Александрович, в своём уме?
Аграфена Тихоновна захлопнула счётную книгу.
— У Извекова платили сколько? Тридцать пять?
— Да.
— А тут?
— Поменьше
— Поменьше, — повторила она медленно. — За что? За то, что таскать судна и мыть полы в палате, где пятнадцать человек лежат в горячке?
— Примерно за это.
Она поправила платок.
— Вадим Александрович, у меня есть знакомый, отставной фельдшер Нежданов. У него рука не разгибается, он сам её тряпкой приматывает, как сломанную. Так вот он пятнадцать лет работал в больнице. И я вам скажу, он домой приходил в таком состоянии, что страшно было смотреть.
— Я догадываюсь.
— Догадываешься ты, — сказал Николай. — Догадливый. У Извекова ты чернила разводил и бумажки подписывал, это я понимаю, тут голова нужна, а не спина. А там тебя первый же фельдшер сгонит за дровами, и пойдёшь ты, барин, колоть, и мозоли у тебя пойдут, как у дровосека. И за копеечную зарплату.
— Я знаю.
— Что, больше совсем некуда идти? — спросила Аграфена.
— Совсем, — развел руками я. Разговаривать не хотелось, своими планами я поделиться, понятное дело, не мог.
Она ничего не ответила. Николай снова закурил.
— Ну, — сказал он, выпустив дым в сторону, — дело твоё. Только знай: там не у господина доктора на Литейном.
— Приму к сведению! Все это я и так знаю.
Разговор начал меня уже окончательно раздражать.
— Прими, прими.
Он выбросил окурок, тот зашипел и погас. Я пошёл вверх по лестнице.
В комнате было холодно. Печь я протопил ещё утром, но за день всё выстудилось. Я сел на кровать и посидел минуту, не снимая пальто.
Восторга мое ближайшее будущее не было никакого, но лучших вариантов вхождения в медицину я не видел. Другие места в больницах заняты или мне на них работать запрещено.
Я встал и пошёл на Мытнинскую.
На рынке у Обводного, между рядами с поношенными шинелями и латаными валенками, я за час купил всё, что нужно. Две пары штанов тёмно-серого грубого сукна, мешковатых, с широким поясом под ремень, какие носят мастеровые и трактирная прислуга. Две косоворотки тёмного цвета, одну синюю, одну бурую, обе с пуговицами не спереди, а сбоку, у плеча. К ним два пояска. Тяжёлый суконный жилет без подкладки, чтобы не жарко было в палатах и не холодно во дворе. Картуз, два грубых холщовых фартука. И сапоги — крепкие, юфтевые.
Домой я вернулся в сумерках, разложил всё на кровати, посмотрел. Выглядело это как костюм для маскарада, где я должен был изобразить кого-то, кем никогда не был.
— Ну и что, — сказал я вслух. — И ладно. Бывало и хуже.
Потом подумал — нет, все-таки не бывало. Ну да неважно.
…Утром я вышел в половине седьмого. Было серо, мокро, подворотни блестели. Перед больницей я постоял несколько секунд, как перед прыжком в воду, потом зашел в дверь.
Сторож (он же швейцар, хотя этим словом назвать его язык не поворачивался), узнал меня.
— Новый служитель?
— Да.
— Ну, проходи.
Я поднялся в канцелярию. Секретарь уже был на месте.
— Дмитриев? — спросил он. Забыл, что ли, мою фамилию.
— Да.
— Садитесь. Александр Павлович сейчас подойдёт, он в палате.
Я сел. Минут через пять по коридору прошли шаги, потом ещё одни, и в канцелярию вошли четверо.
Беликов шёл первым. За ним вошёл все тот же старший фельдшер Григорий Иванович. Он коротко кивнул мне. Следом появились трое в халатах. Врачи. Один, лет сорока, широкоплечий, с короткими усами, посмотрел на меня без интереса. Второй был худой, бледный, лет тридцати. Третий, самый младший, светловолосый, держал в руках папку.
— Дмитриев Вадим Александрович. Господа, это наш новый служитель. Николай Сергеевич Лебедев, ординатор. Борис Михайлович Веденский, ординатор. Пётр Андреевич Кулагин, младший врач. Григория Ивановича вы уже знаете.
Мы поздоровались.
— Так вот, — сказал Беликов, сев и соединив пальцы на столе. — Мы с Григорием Ивановичем подумали. Вы человек нам неизвестный, непонятно, зачем вам все-таки понадобилась наша лечебница, рассказ ваш вчерашний про академию я, положим, принимаю к сведению, но принять вполне на веру, по правде, не могу. Однако по виду вы непьющий, грамотный и неглупый. Поэтому я назначаю вас старшим больничным служителем.
