Петербургский врач 3 (СИ)

Он сделал паузу. Я стоял абсолютно спокойно, решив не удивляться.
— Второй наш служитель, Гаврила, работает здесь четвёртый год. Человек он простой, сильный, к больным привык. Но пьёт. Порой пьёт больше, чем работает. Поэтому вы станете им руководить. Вы грамотный, разберетесь. Жалованье, если вы отказываетесь от стола и угла, двадцать один рубль в месяц.
— Согласен.
— Точно понимаете, на что соглашаетесь?
  
— Точно.
— Ещё одно. — Беликов посмотрел на меня прямо. — Мы с Григорием Ивановичем вчера пришли к одному общему мнению. Вы человек, судя по всему, начитанный. Это хорошо, когда начитанный человек понимает рецепты и не перепутает склянку. Но у нас здесь не гимназия. Если врач или фельдшер вам что-то приказал, вы это делаете, и без разговоров. Это понятно?
— Понятно.
— Хорошо, — сказал Беликов. — Через час утренний обход, к этому времени всё должно быть в порядке. Сейчас подите найдите Гаврилу и отправьте его помогать сиделкам. К обходу — доложите Григорию Ивановичу.
— Где переодеться?
— В подвале, под чёрной лестницей, там у служителей каморка. Там, наверное, и Гаврила сейчас. Ему уже сказали о вашем появлении.
— Хорошо.
Я вышел. По лестнице мимо меня протащили ведро со льдом, за ведром шла сиделка в белом фартуке, молодая, лет двадцати, бледная. Она посмотрела на меня коротко и пошла дальше.
Каморка под чёрной лестницей оказалась узкой, с маленьким окошком, несколькими деревянными шкафчиками и длинной скамьёй. На скамье, положив голову на тряпье, спал Гаврила. Я узнал его по описанию. Крупный, лет тридцати, с бородой, в грязной рубахе, один сапог снят, второй — на месте. Вчера вечером (или даже сегодня ночью) явно пил.
Я толкнул его в плечо.
— Вставай.
Он открыл один глаз.
— Чего?
— Вставай. Обход через час.
— А ты кто такой?
— Новый служитель.
Он сел, поморгал, потёр лицо ладонью.
— Ты вчерашний, что ли? Которого Беликов смотрел?
— Да.
— И что?
— Я старший. Так Александр Павлович назначил.
Он медленно встал. Он был выше меня и шире в плечах. Он посмотрел на меня сверху вниз.
Так, еще одна проблема нарисовалась.
— Старший, — сказал он. — Ты смотри, а. Старший. Барчук-то наш. Я тут, мил-человек, четвёртый год. А ты первый час. И ты мне, значит, приказывать будешь.
— Буду. Так сказал доктор.
— Ничего ты мне не будешь. Пусть мне фельдшер скажет или доктор, тогда я пойду. А ты мне никто.
Гаврила натянул сапог, косоворотку и пошел к выходу. Я — за ним следом.
Мы вышли на улицу.
— Чего тебе? — снова скривился Гаврила.
Я посмотрел на него. Объяснять было бессмысленно. До обхода оставалось пятьдесят пять минут.
— Пошли, — сказал я.
— Куда это?
— За сарай. На два слова.
Он ухмыльнулся шире.
— А, ну пойдём. Посмотрим на твои два слова.
Мы вышли во двор через заднюю дверь. Двор был пустой. Сарай с дровами был в глубине, за флигелем. Мы зашли за него. Поленница доходила почти до крыши. Гаврила остановился, расставил ноги.
— Ну? Что сказать хотел, начальник? По роже получить пришел?
И он попытался меня ударить. Правой с размаха. Сила у него явно была, но надо еще уметь попасть.
Я наклонился под его руку, кулак пролетел у меня над затылком и коротко ударил правой в солнечное сплетение.
Гаврила выпучил глаза, попытался что-то произнести, но не смог и упал на колени.
Я подождал с полминуты.
— А теперь встал, отряхнулся и пошёл в отделение. Сиделкам помогаешь, как обычно, судна, вёдра, всё, что скажут. Обход через сорок минут.
Он кивнул.
— Понял?
— Понял, — прохрипел он.
Быстро он это сделал. Не совсем дурак, похоже.
— Пошли.
Он встал, отряхнул колени, посмотрел на меня уже совсем по-другому и отправился в здание больницы. Я вернулся в каморку, переоделся и тоже пошел в отделение, немного поразмыслив о том, что великие философы и писатели все-таки неправы, заявляя, что насилием ничего не добьешься.
Еще как добьешься. Причем очень быстро. Экономия времени и сил колоссальная.
Гаврила уже был там, тащил узел белья.
И тут снизу, с первого этажа, у входа в приёмный покой, раздался крик, потом мат, потом грохот. Потом снова крик, уже женский, и голос сторожа, срывающийся:
— Сюда, сюда, скорее!
Я сбежал по лестнице. В приёмном покое, на лавке, сидел, привалившись к стене, здоровенный мужик в расстёгнутом армяке. Армяк слева был чёрный от крови. Она сочилась, капала на пол. Рубаха тоже была чёрная. Глаза у мужика были стеклянные, он смотрел в потолок и мычал. Сиделка, какой-то мужчина (фельдшер, скорее всего, я его раньше не видел) и сторож стояли поодаль и явно боялись к нему подходить. Чуть ближе к мужику топтался невысокий извозчик, в треухе, с красным лицом.
Ножом, скорее всего, пырнули. А чего все пострадавшего так опасаются? Дяденька, похоже, пьяный дальше некуда, но вроде сейчас сидит смирно.
— Я тут… — заговорил извозчик, едва я вошёл, — я везу пустой, смотрю, в арке валяется. Думаю, пьяный, ладно. А он в крови. Пощупал — тёплый, дышит. Ну, пожалел я христианскую душу, помог залезть ко мне. Он не буянил, смирный был, стонал только. А в больнице что-то на него нашло!
— Что нашло?
— Драться полез! Руками замахал, сейчас вроде успокоился, но надолго ли! Знал бы я таком, ни в жизнь бы к себе не посадил! Мне мое здоровье дороже!
— Фамилию его знаешь?
— Да откуда!
Извозчик быстро ушел, как я понял, во избежание лишних расспросов. Хорошо тебя понимаю, я сам сделал так, когда эсеру не дал бомбу бросить. Потом, правда, господа полицейские все равно отыскали, но это уже как бы другая история.
Я подошёл к мужику. По коридору уже бежали врачи — Веденский и Кулагин, за ними старший фельдшер Григорий Иванович.
— Что тут? — спросил Веденский сразу у всех.
— Привезли с ножевой. Левый бок, — сказал фельдшер, который уже был здесь.
— На носилки его и в операционную, — сказал Веденский.
И тут мужик вскочил, пошатнулся, замахал руками, заревел. Он был огромный, пудов на восемь и очень пьяный. Из бока у него текло всё сильнее. Глаза пустые, стеклянные. Веденский попытался перехватить его за руку, но мужик оттолкнул его и доктор отлетел к стене.
— Не подходи! — проревел мужик.
Похоже, не доверяет врачам. Считает, что располосованный бок сам заживет. Любопытная точка зрения.
— Держите его! — крикнул явно не согласный с таким мнением Григорий Иванович.
Прибежали еще люди, принесли брезентовые носилки, положили рядом.
Поразмыслив, я шагнул к мужику сбоку, схватил его за шею и плечо, и кое-как повалил на носилки. Больничное дзюдо сработало.
Кое-как при помощи ремней господина больного удалось привязать к носилкам. Руки и ноги ему тоже связали, потому как размахивать ими он не переставал, и сила в каждом взмахе присутствовала в большом количестве.
Я, прибежавший Гаврила и два фельдшера потащили мужика в операционную. Во время переноски тот, по счастью, немного успокоился. В операционной нас уже ждал Лебедев — еще один врач.
Перекладывать мужика на стол было отдельной историей. Он снова забил ногами, заорал, начал крутиться, но его кое-как уложили, зафиксировав ремнями на столе. С бока срезали армяк и рубаху ножницами. Вот она, рана. Длинный косой разрез, сантиметров двенадцать, с ровными краями. Лебедев пощупал пальцами, надавил, нахмурился, но немного облегченно.
— Брюшины, кажется, не задето. Мышцы разрезаны, но вроде без проникновения. Хлороформ.
Веденский взял маску Эсмарха — проволочную, обтянутую фланелью. Марля не подойдет. На марлю накапали хлороформа из тёмного пузырька. Мужик замотал головой, попытался укусить, его придержали, маску всё-таки прижали. Минуту он ещё рычал, потом дыхание у него пошло ровнее, ещё минуту он поборолся с собой, потом обмяк окончательно. Веденский считал капли вслух, делая по двадцать в минуту.