Петербургский врач 3 (СИ)

— Следи за зрачком, — сказал Лебедев негромко.
— Слежу.
Наркоз шёл плохо. Пьяный организм берёт хлороформа много, а держит его паршиво. Мужик несколько раз пытался «всплыть», мычал, дёргал привязанными руками. Ремни трещали.
Лебедев работал быстро. Сначала промыл рану борной кислотой, потом длинным пинцетом прошёл по ране до самой мышцы, убедился, что брюшная стенка цела, и начал шить. Кетгут, потом шёлк. Рассечённые мышечные пучки он сводил аккуратно, не торопясь, шов за швом. Кожу зашил наружным шёлковым швом, частым, одиночными узлами. Всё вместе заняло меньше получаса.
  
За это время мужик один раз всё-таки проснулся. У него открылись глаза, он увидел потолок и попытался сесть. Веденский еще накапал, Григорий Иванович придержал плечи, я схватил его ноги. Он побился десяток секунд и отключился обратно.
Лебедев наложил повязку.
— Жить будет. Если не сопьётся окончательно. Уколите камфару.
Кулагин уколол. Пациента оставили на столе ещё на четверть часа, потом переложили на каталку и повезли в мужскую хирургическую палату.
Все это закончилось в начале одиннадцатого.
Передохнуть, отойти от стресса, отрефлексировать, осознать пережитое, закончить гештальт или сделать еще что-то такое с модными спустя сто лет названиями мне не дали, и к двенадцати я колол дрова у сарая, того самого, за которым утром разговаривал с Гаврилой.
Колка дров, кстати, вполне заменила рефлексию, потому что я уже через минуту возненавидел ее настолько, что приключение с пьяным порезанным амбалом практически вылетело из памяти.
Эх, знать бы о таком методе раньше, ввел бы у себя в лаборатории.
Дрова были сырые и раскалывались плохо. Гаврила, мрачно сопя, колол их рядом со мной. У него получалось явно лучше, он это видел, и смотрел на мою дилетантскую работу топором с мстительной полуулыбкой.
Затем я вместе с Гаврилой тащил на второй этаж мастерового с грыжей. По весу тот не уступал гражданину с ножевым, но не буянил, а только охал. Его занесли в операционную, где Лебедев уже снова мыл руки, и оставили там.
Затем я таскал в буфет ведра колотого льда из ледника во дворе. Ледник был полуподвальный, с деревянной дверью, обитой войлоком, и внутри лежали огромные бруски льда, переложенные соломой. Лёд кололи по куску, я нагружал ведро и тащил наверх. Один раз ушко выскочило, я едва не навернулся с лестницы, но удержался, выругался вполголоса. Подошла сиделка, женщина лет тридцати пяти.
— Ты новый, что ль?
— Новый.
— Ничего. Приживёшься или сбежишь.
Дальше меня отрядили помогать слесарю Тимофею, хотя помощь ему особо не требовалась. В умывальной на первом этаже забилась раковина. Тимофей, жилистый, похоже, тоже любитель спиртного, лёг на пол, велел мне держать ведро и светить керосиновой лампой. Он развинтил сифон, вылил оттуда в ведро чёрную жижу, вычистил грязь. Я держал ведро и старался не дышать.
— Долго ты тут проработаешь? — спросил Тимофей, с улыбкой глядя на меня.
— А что?
— Да это я так, к слову…
— Посмотрим, — повторил он. — У меня вопрос важный. Я с прошлым служителем, которого до Гаврилы брали, договор имел. Он мне иногда помогал, я ему денег за это давал. Гаврила, паразит, работать не хочет, от него толку ноль. Ты сообразительный, я вижу. Если захочешь подрабатывать со мной вечерами, скажи.
— Скажу, если надо будет.
— Ну, смотри.
Одна деталь в облике слесаря показалась мне странной — огромный деревянный крест, наподобие того, какой носила Полина. Когда он возился с раковиной, тот стал немного виден. Тоже, что ли, любитель вызова духов и столоверчений.
Потом в коридоре второго этажа у двери в уборную упал больной. Лысый, тощий, в серой пижаме, с забинтованной головой. Он шёл, видимо, сам, и потерял сознание, и мягко осел у стены. Я проходил мимо с пустым ведром. Пощупал пульс — частый, нитевидный, но был. Я подхватил его под мышки, он был лёгкий, пуда четыре, не больше, и занёс в палату, на его койку у окна. Прибежала сиделка, за ней санитар.
— Второй раз за сегодня.
И вот так целый день. Весело, что скажешь. Ладно, посмотрим, что будет дальше.
В двадцать минут восьмого старший фельдшер сказал, что я могу идти домой. Я переоделся, попрощался и отправился на Суворовский.
На улице было темно и сыро. Фонарщик шёл по Тверской с шестом, зажигал газ. Я постоял секунду у калитки, разминая плечи. Правое ныло, левая лопатка тоже, поясница тоже напоминала о себе…
— Ну, — сказал я себе тихо, — а чего ты хотел.
И я пошёл по направлению к Суворовскому.
* * *
  
Глава 7
 
Во дворе уже сгущались серые сумерки, когда я вошел в парадную. На лестнице, казалось, было холоднее, чем снаружи. Руки после дров казались тяжелыми.
Дверь скрипнула, на площадку вышла Аграфена.
— Вадим Александрович, постойте-ка.
Я остановился.
— Почтальон нынче приходил, спрашивал вас. Я ему сказала, что человек переехал в соседнюю квартиру, что ящик давно с той двери снят и на новую прибит. Он подивился, но письмо все же оставил. В ящике у вас лежит.
— Благодарю вас, Аграфена Тихоновна.
— Из-за границы, кажется. Марки чудные. Мельком увидела.
Из-за границы… из-за границы мне мог написать только один человек.
Чувствуя, как застучало сердце, я поднялся к своей двери, открыл ящик и вытащил конверт.
…Бумага кремовая, с легкой желтизной. Я открыл дверь, зашел, включил свет, и увидел частую сетку водяных знаков, а в углу проявился маленький вензель. Внутри конверта находилась тонкая темная подкладка.
В левом верхнем углу на лицевой стороне выдавлено что-то вроде маленького герба, по его краям держалась тонкая позолота.
À Monsieur V. Dmitrieff Russie, St.-Pétersbourg Perspective Souvorov, 18, log. 10
И ниже по-русски: Суворовскiй пр., д. 18, кв. 10.
Анна не знает, что я теперь живу в соседней квартире.
В правом верхнем углу лепились две итальянские марки с профилем в лавровом венке. Круглый штемпель с надписью ROMA (FERROVIA) частично заходил на марки.
Я перевернул конверт. На оборотной стороне обратный адрес: Villa Medici, Fiesole. Firenze, Italia. Имени отправителя не было (писать его в то время считалось дурным тоном). Жирный круглый штемпель С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 31 ОКТ. 1904. Письмо, отправленное двенадцатого ноября, пришло в Петербург тридцать первого октября. Я усмехнулся про себя. Два календаря, тринадцать дней разницы, и письмо на вид добиралось в прошлое. Символично.
Клапан был скреплен сургучом. Темно-бордовая капля с четким оттиском родового герба. Контур птицы и полустертые буквы вокруг: Батурины.
Я сел за стол и положил конверт перед собой.
Значит, не забыла меня в своей Италии.
Villa Medici во Фьезоле, Флоренция. Там сейчас тепло, сухо, виноградники, виллы с каменными террасами. У семнадцатилетней графини Батуриной уроки итальянского, балы, прогулки по морю. А у меня позади день рубки дров, таскания ведер, пьяный коллега Гаврила, которого пришлось бить, потому человеческую речь он понимать не хотел, и впереди еще такие же дни.
Вскрыть конверт? Сломать сургуч, развернуть лист, узнать, что она пишет? Наверняка что-то нежное и обстоятельное, с описанием цветущих в ноябре лимонов и тоски по Петербургу. И, возможно, тоски по мне. Время романтическое, и наши отношения как раз в этом духе.
  
И что дальше?
Написать в ответ? О чем? О больнице на Тверской? О том, что циркуляр Извекова все еще не отменен, и что меня не берут даже в фельдшеры? Что я сейчас больничный служитель с очень зыбким будущим? Написать ей, чтобы она написала мне еще.
Никаких перспектив. Тогда, в ту ночь, было прощание. А сейчас может начаться что-то еще — переписка, которая никуда не ведет и будет лишь приносить боль.
Надо сжечь письмо, не распечатывая. Так будет лучше для всех.