Петербургский врач 3 (СИ)

— Точно, набросятся… Будет драка.
Больше в тот день ничего примечательного не случилось. Веденский сел и скрипел пером, набрасывая черновик статьи.
Вечером я ушел домой.
На следующий день, подходя к воротам лечебницы, я увидел Тимофея. Слесарь медленно брел вдоль забора по булыжному двору, опустив голову.
  
В ординаторской Лебедев показал его через окно.
— Ходит, — сказал он, кивнув на Тимофея. — Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник.
— Стыдно ему, — заметил Кулагин.
— Ничего не помнит, — сказал Лебедев. — Такой сон стирает все начисто. Он проснулся утром и не понимал, почему лежит связанный в подвале. Но у нас есть кому рассказать. В подробностях.
— Да, таких у нас много, — согласился Кулагин.
Веденский тоже подошел к окну.
— Жалко мужика, — сказал он. — У него ведь золотые руки. Любую железку починит. Зимой, когда трубу в бараке разорвало, он за два часа все сделал. А я думал, что все менять придется.
— Еще бы не пил, — буркнул Лебедев.
— Не будет он не пить, — сказал Веденский. — Уже все, ничего не изменишь. И пьет, что подешевле. Он человек, в общем-то, тихий, когда трезвый. Даже начитанный по-своему. Книжки какие-то мистические любит.
Я посмотрел в окно. Тимофей снова дошел до сарая и остановился.
Человек впечатлительный. Суеверный. Верит в чертей и конец света. Вчера кричал про бесов и черт знает что еще.
Есть идея.
Лечение алкоголизма гипнотическим внушением в те времена не была шарлатанством или знахарством. Это была официальная, признанная наука. Сам Бехтерев в Петербурге применял гипноз при алкогольной зависимости. Токарский в Москве читал лекции о суггестивной терапии. Форель в Цюрихе публиковал результаты. Метод назывался «рациональная терапия», или «гипнотическое внушение», и его считали передовым краем психиатрии. Суть была проста: в состоянии измененного сознания пациент воспринимает команды врача напрямую, минуя критическое мышление. Внушение формирует стойкую ассоциацию между алкоголем и физическим страданием. У впечатлительных натур эффект… ээээ… особенно эффективен!
Тимофей, судя по всему, подходящий кандидат. Впечатлительный, эмоциональный, суеверный. Без образования, но читает. Верящий в потусторонние силы. Такие люди входят в транс легче других.
Беликова я нашел в его кабинете.
— Александр Павлович. Разрешите.
— Слушаю.
— Я хочу попробовать вылечить Тимофея от пьянства. Гипнотическим внушением.
Перо остановилось. Беликов поднял голову и посмотрел на меня поверх очков. Несколько секунд молчал.
— Интересно, — сказал он. Хотя и довольно скептически.
— Да. По методу Бехтерева. Аффективное внушение в состоянии бодрствования. Для впечатлительных пациентов это работает. Я не гипнотизер, но пробовал пару раз, и вроде получалось. Метод несложный. У Тимофея высокая внушаемость, он суеверен. Если еще и поймать момент, вроде сегодня, когда ему стыдно, можно закрепить отвращение к алкоголю.
Беликов снял очки, протер их, снова надел. Думает, стало быть. Взвешивает «за» и «против».
— А если не сработает?
— Тогда ничего не изменится. Он будет пить, как и прежде. Хуже не будет.
— Резонно. — Беликов побарабанил пальцами по столу. — Хорошо. Действуйте.
Я кивнул и вышел.
Сначала мне нужен был хлорэтил. Зайцев, покрутив головой, принес ампулу, когда я сказал, зачем она нужна. Хлорэтил применялся в больнице как местный анестетик: при распылении на кожу он мгновенно замораживал ткани. Стеклянная ампула с длинным узким горлышком, удобная для точного распыления. Я положил ее в карман.
Тимофей по-прежнему бродил по двору. Я подошел к нему. Он вздрогнул и поднял голову. Лицо серое, под глазами мешки, губы обветренные.
— Тимофей, — сказал я. — Пойдем со мной. Доктор Беликов велел тебя осмотреть.
Он не спросил, что за такой осмотр и не удивился. Кивнул и пошел за мной, покорный и подавленный.
Мы спустились в подвал, в нем хранилось всякое барахло. Я поставил посередине табурет.
Свет — керосиновая лампа. Пламя горело ровно, желтым кругом, бросая на стены длинные тени. В полуподвале стало темно и тесно. Очень антуражно, хотя для научного гипноза совсем необязательно. Но для нашего слесаря обстановка имела значение. Полутьма, тишина, единственный источник света. Все это работало на одну задачу: снять критическое восприятие, открыть дорогу к подсознанию.
— Садись, — сказал я, указав на табурет.
Тимофей сел. Руки положил на колени. Пальцы дрожали мелкой дрожью, алкогольный тремор еще не прошел.
— Что это такое? — испуганно спросил он. — Зачем?
— Тимофей, — не ответил я. Голос понизил на полтона, замедлил темп, растягивая паузы между словами. — Смотри на меня.
Он поднял глаза. Я встретил его взгляд.
Фасцинация. Неподвижный, немигающий взгляд врача, направленный прямо в зрачки пациента. Прием старый, как сама медицина. Бехтерев использовал его в каждом сеансе. Смысл не в мистике, а в физиологии: длительная фиксация взгляда на неподвижной точке утомляет глазные мышцы и вводит мозг в состояние повышенной внушаемости. Ну и плюс авторитет врача действует. Меня тут сейчас немного побаивались, после того, как выяснилось, что я не так прост.
Тимофей попытался отвести глаза. Я чуть наклонился вперед.
— Смотри на меня, — повторил я тихо. — Не отводи глаз.
Он замер. Губы приоткрылись. Зрачки расширились в полутьме.
— Помнишь, что вчера было?
Он дернулся.
— Рассказали… — хрипло выдавил он.
— Тебе рассказали. А я видел. Я был рядом. Ты вбежал в кабинет с молотком. Кричал про бесов. Бросался на людей. Тебя с горем пополам связали и унесли в подвал. Ты бился на лавке, как припадочный.
Тимофей побледнел.
— Я… я не хотел…
— Ты не хотел. Но бес, который в тебя вселился, хотел. — Я не мигал. Голос был тяжелый и медленный, как удары колокола. — Ты знаешь, что такое алкогольный бес, Тимофей?
Он кивнул.
— Это тварь, которая живет в бутылке. В каждой бутылке. Она ждет. Стоит тебе сделать глоток, и она вползает внутрь. Сначала маленькая, незаметная. Потом растет. Питается тобой. Ест твой разум. И вчера она тебя сожрала целиком.
Слесарь сидел неподвижно, как приколоченный к табурету.
Все, транс. Не глубокий, не сомнамбулический. Легкий транс повышенной внушаемости, при котором мышление подавлено, а все сказанное врачом воспринимается как абсолютная истина. Думаю, этого будет достаточно. В народных поверьях про алкогольного беса вроде ничего не говорилось, ну да неважно. В глубине души он понимал, что я говорю иносказательно, ну и пусть.
— Еще один глоток, — продолжал я, — и бес вернется. Только теперь он будет сильнее. В следующий раз тебя не свяжут. В следующий раз ты так просто не отделаешься. Будет гораздо хуже. Ты понимаешь это?
— Понимаю, — прошептал он сдавленным голосом.
— Хорошо. Сейчас я ставлю на тебя печать. Она закроет дорогу бесу. Если ты попытаешься выпить, печать не пустит. Горло перехватит, дышать не сможешь, кровь в жилах закипит. Понял?
— Понял.
— Не слышу.
— Понял! — ответил он громче и с испугом.
Я встал и положил обе ладони ему на голову. Тимофей вздрогнул, но не шевельнулся. Я медленно передвинул руки на лицо и взял его голову в ладони. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал. Сильно.
Тимофей застонал сквозь зубы. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, она бьет в глаза, в виски, в затылок одновременно. Терпеть ее тяжко. Но деваться некуда.
— Не двигайся! — скомандовал я. — Открой рот!
  
Он открыл. Челюсть тряслась.
Я вынул из кармана ампулу хлорэтила, сломал носик, и ледяной «спрей» ударил нашего слесаря в рот. Эффект был мгновенный. Слизистая онемела, холод обжег гортань. Тимофей дернулся, закашлял.
— Запечатано! — рявкнул я прямо ему в ухо, не отпуская голову. — Печать стоит! Выпьешь каплю водки, каплю денатурата, каплю любой дряни, горло перехватит! Дышать не сможешь! Кровь закипит! Слышишь меня?