Петербургский врач 3 (СИ)

Реакция: Европейское и российское медицинское светило начала XX века (включая, кстати, Роберта Коха, открывшего возбудителя туберкулеза) подняли Мечникова на смех.
Логика отказа: В то время господствовала гуморальная теория — считалось, что иммунитет обеспечивается только химическим составом жидкостей тела (сыворотками). А лейкоциты врачи того времени считали не защитниками, а разносчиками инфекции. Они думали, что белые тельца просто собираются в месте воспаления, чтобы растащить бактерии по всему организму. Мечникову пришлось вести многолетнюю, жесточайшую академическую войну, чтобы доказать свою правоту, прежде чем он получил Нобелевскую премию в 1908 году.
  
3. Электрический трамвай Пироцкого
Федор Пироцкий еще в 1880 году успешно продемонстрировал в Петербурге вагон, движущийся на электрической тяге по рельсам. Это был первый в мире электрический трамвай.
Реакция: Изобретение было полностью проигнорировано городскими властями, и Пироцкий умер в нищете.
Логика отказа: Финансовая. В Петербурге тогда властвовала «конка» (конно-железная дорога). Владельцы конных парков имели жесткие контракты с городом и колоссальные прибыли. Они просто задавили конкурента, не дав ему ни единого шанса пробиться через городскую думу. В итоге первый трамвай запустила фирма Siemens в Германии, а в Петербурге трамвай поехал только в 1907 году, когда истек договор с владельцами конки.
4. Радио А. С. Попова
Александр Попов продемонстрировал свой радиоприемник в 1895 году.
Реакция: Морское ведомство выделило на опыты сущие копейки (около 300 рублей) и категорически засекретило саму идею, запретив Попову публиковать подробности.
Логика отказа: Флотские чиновники рассуждали так: «У нас есть сигнальные флаги, семафоры и надежный проводной телеграф на берегу. Зачем нам тратить огромные казенные деньги на искровые аппараты, которые работают через раз и зависят от грозы?». В итоге предприимчивый итальянец Маркони, имея доступ к капиталам, запатентовал радио и стал монополистом, а российскому флоту пришлось покупать радиостанции у его фирмы.
p.s.
С позволения читателей (и рискуя получить неодобрение за слишком большую историческую справку), расскажу подробнее о достаточно малоизвестном факте с парашютом — очень уж он символичен.
Гибель Льва Мациевича в сентябре 1910 года стала не просто трагедией, а настоящим культурным и техническим шоком для Петербурга. Это была первая в истории Российской империи смерть авиатора на глазах у огромной толпы.
Мациевич был блестящим инженером, капитаном Корпуса корабельных инженеров и одним из первых дипломированных летчиков России. Он участвовал в строительстве первых русских подводных лодок, а в авиацию пришел как исследователь. В Петербурге его обожали: он был воплощением человека новой эпохи — умным, отважным и технически подкованным.
Трагедия произошла на Комендантском аэродроме во время Первого Всероссийского праздника воздухоплавания. Был прекрасный безветренный вечер.
Мациевич решил совершить полет на «приз высоты» на своем биплане «Фарман-IV». Он поднялся на огромную по тем временам высоту — около 400–500 метров.
На глазах у тысяч зрителей самолет вдруг буквально рассыпался в воздухе. Позже выяснилось, что в полете лопнул один из проволочных тросов. Он попал в винт, тот разлетелся, его обломки перебили несколько других тросов, и самолет разрушился.
Из-за резкого крена самолета Мациевич, который не был пристегнут (ремней тогда попросту не существовало), вывалился из сиденья и полетел вниз. Его тело упало на поле аэродрома раньше обломков машины.
Смерть Мациевича потрясла Петербург.
На трибунах находился весь «цвет» столицы. Смерть была страшной. Газеты того времени описывали, как толпа замерла в гробовом молчании, которое сменилось криками ужаса.
Все увидели, насколько самолет хрупок, и что пилот в нем абсолютно беззащитен. В то время авиаторы считали, что брать с собой парашюты (которые тогда были громоздкими зонтами, крепившимися к фюзеляжу) — трусость и лишний вес.
Александр Блок посвятил Мациевичу стихотворение «Авиатор» («Зачем ты в небе был, отважный…»). Смерть «человека-птицы» воспринималась как расплата за попытку покорить небо.
Глеб Котельников, в тот момент скромный актер и изобретатель-самоучка, а до этого военный-артиллерист и чиновник, стоял в толпе. Он видел, как Мациевич падает, и как беспомощно кувыркается вслед за ним самолет. Котельников был настолько подавлен увиденным, что вернулся домой с одной навязчивой идеей: человек должен иметь средство спасения, которое всегда будет на нем, а не на самолете.
Так в течение года родился РК-1 — первый ранцевый парашют. Котельников понимал: если бы у Мациевича за спиной был компактный ранец, он бы остался жив.
И он сделал то, что хотел. Увы, это оказалось не нужно.
* * *
  
Глава 3
 
Во дворе я увидел Николая. Он, как обычно, сидел на перевернутом ящике, в накинутой на плечи старой шинели, и курил папиросу.
— Что ж это, Вадим, — сказал он, прищурившись, — лица на тебе нет.
В ту же минуту во двор вышла Аграфена. Остановилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.
— И впрямь. Вы с поминок, что ли? Вроде не туда собирались, а к военным.
— Не с поминок, — сказал я. — С приема.
— С какого еще приема?
— У генерала.
Николай выпустил дым в сторону и усмехнулся уголком рта.
— У генерала, — повторил он. — Это дело тонкое. Что за генерал-то?
— Столбов. Из военно-медицинского ведомства.
Аграфена подошла ближе.
— И что?
— Да ничего, — ответил я. — Я ему одно лекарство показывал. Нехитрое, дешевое. Можно было бы тысячи солдат спасти от дизентерии на Дальнем Востоке. Он его назвал печной сажей и велел мне больше у него не появляться.
— Гм, — сказала Аграфена. — Что ж это за лекарство, из сажи-то?
— Уголь, — сказал я. — Особым образом обработанный уголь. Он связывает яды в кишечнике.
Она странно посмотрела на меня.
— Ну, это как же, Вадим Александрович. Уголь солдату?
— Именно что солдату. И не просто уголь, а препарат.
Николай махнул рукой, и папироса описала в сером воздухе короткую дугу.
— Да брось ты это обсуждать. Знаю я этих генералов. Я у нас в полку четырнадцать лет при разных штабах ошивался, до Кавказа еще. Там такая бюрократия, что гражданская по сравнению с ней — ручеек против моря. Бумажка к бумажке, циркуляр к циркуляру. Новое что-то? А записано оно в бумагах? Разрешено? Нет? Тогда его и быть не может. Точка. Это у них так устроено, Вадим Александрович. Не от глупости. От привычки. Хотя и от глупости тоже, куда без нее.
Он бросил окурок и кивнул мне:
— Садись. Расскажи, что было-то.
Аграфена махнула рукой.
— Вы тут мужские разговоры ведите, а мне на рынок. Вы бы, Вадим Александрович, супа что ли поели. Нельзя не есть. Организм не поймет.
— Благодарю, Аграфена Тихоновна. После. Поймет он, никуда не денется.
Она пожала плечами и пошла со двора. Николай отодвинулся, освободив мне край ящика. Я сел. Доски были холодные.
— Ну, рассказывай.
Я рассказал. Коротко. Как придумал активированный уголь, как показывал в Военно-санитарном комитете опыт с водой, там его оценили и договорились о встрече с генералом, а вот генералу все это оказалось «по барабану» (если не сказать хуже).
  
Николай слушал, склонив голову набок.
— А помочь этот уголь и вправду может?
— Может, — ответил я. — Еще как.
— И что вы теперь? — спросил он.
— Не знаю.
— Ну, надо подумать. Жизнь-то еще не кончилась!
— Я вот что думаю. Надо мне ехать.
— Куда?
— За границу.