Мисс Харроу и отравленный пирог

Слово «отравление» прошелестело по толпе, как ветер по высохшей траве. Люди начали отходить от стола с пирогами, словно тот был зачумлённым.
Мисс Харроу стояла неподвижно, сжимая в руке носовой платок с клубникой. Она смотрела на стол, где красовался огромный, почти нетронутый пирог миссис Прайс. Шесть надрезанных кусков. Шесть человек, которые успели его попробовать.
Только один из них сейчас лежал мёртвый на траве.
  
— Сущий пустяк, — прошептала она себе под нос. — Сущий пустяк, но… почему именно его кусок?
Где-то за спиной констебль Хартли растерянно призывал всех сохранять спокойствие. Никто его не слушал.
А мисс Харроу уже знала: впереди долгий вечер. И очень много чая. Потому что убийца — а она не сомневалась, что это убийца — сидит где-то здесь, пьёт лимонад и смотрит на тело сэра Реджинальда с выражением, которое не назвать ни горем, ни испугом.
Она найдёт это выражение. У неё есть время.
В Сент-Мэри-Мид всегда было слишком много времени.
 Глава 3. Скорбное лицо констебля 
Констебль Альберт Хартли был человеком, которого деревня Сент-Мэри-Мид знала лучше, чем собственного викария. Тридцать два года службы — сначала в Лондоне, затем здесь, в благословенной тишине. Он видел кражи кур, потраву посевов и дважды — подделку купонов на масло. Убийств он не видел никогда.
До сегодняшнего дня.
Он стоял у тела сэра Реджинальда, сняв шлем и держа его перед собой, как щит. Лицо у констебля было скорбное — по-настоящему скорбное, без всякой рисовки. Мисс Харроу, подошедшая ближе, отметила про себя, что у Хартли есть достоинство, которого она раньше в нём не замечала. Он не суетился. Не кричал. Просто стоял и смотрел на человека, которого знал четверть века, и с которым ещё вчера обменивался поклонами на главной улице.
— Констебль Хартли, — мягко обратилась к нему мисс Харроу.
Он вздрогнул, словно вынырнул из глубокой воды.
— Мисс Харроу. Прошу вас, отойдите. Здесь место происшествия.
— Разумеется, — она не сделала ни шага. — Я только хотела сказать, что доктор Морган уже звонил в графство. Инспектор будет примерно через час. Вам придётся… охранять этот сад до его приезда.
Хартли кивнул. Крупный кадык дёрнулся на его шее.
— Да, мэм. Я понимаю. — Он помолчал и добавил тише: — Я никогда… В смысле, за всю службу…
— Я знаю, — сказала мисс Харроу. — Но вы справитесь. Вы человек ответственный.
Это были правильные слова. Хартли расправил плечи и водрузил шлем обратно на голову. Скорбь осталась в его глазах, но к ней добавилась решимость.
— Кто трогал тело? — спросил он громко, обращаясь к толпе.
— Я! — отозвался полковник Прайс, всё ещё бледный. — Проверял пульс. И доктор, разумеется.
— Хорошо. Больше никто не приближается. Я… я буду записывать.
Он вытащил из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. На первой странице значилось: «Пропажа кур, миссис Уикс, три штуки, 3 июня». Ниже он написал: «Смерть сэра Р. Хейла. Возможно, яд. 15 июня».
Мисс Харроу наблюдала за этим процессом с одобрительной улыбкой.
— Констебль, — сказала она, когда он поднял голову, — вы не будете возражать, если я пока останусь здесь? Я старая женщина, и дорога домой кажется мне непомерно долгой после такого потрясения.
Хартли колебался секунду. В деревне все знали, что мисс Харроу — дама с характером, но при этом порядочная и рассудительная. Не какая-нибудь сплетница.
— Оставайтесь, мэм. Только не подходите к столу.
— О, ни в коем случае, — заверила его Эвелин. — Я сяду вон там, на скамейку. И буду просто… сидеть.
Она села. И начала наблюдать.
А наблюдать было за чем.
Миссис Прайс едва держалась на ногах. Её поддерживал муж, но поддержка эта выглядела странно — полковник словно не столько обнимал жену, сколько удерживал её на месте. Пальцы его впивались в её плечо с такой силой, что на тёмно-синем платье обозначились белые пятна.
Удерживает от чего? — подумала мисс Харроу. — От бегства? От признания?
Дочь Прайсов, Маргарет, стояла в стороне, прислонившись к стволу яблони. Она не плакала. Её лицо было белым как мел, но глаза — сухие, внимательные, скользящие по лицам гостей. Кого она искала? Или — чего боялась?
Среди гостей царило то особенное возбуждение, которое появляется только в присутствии смерти. Люди перешёптывались, поглядывая на тело, которое всё ещё лежало на траве — доктор Морган запретил его переносить до приезда полиции. Кто-то успел увести детей. Кто-то, напротив, подзывал их поближе — мисс Харроу мысленно отметила эту миссис Харгрейв, вечно ей не нравилась эта женщина с её неподобающим любопытством.
И был ещё один человек.
Молодой человек в дорожном костюме, которого мисс Харроу раньше не видела. Он стоял у калитки, держа в руке чемодан, словно только что сошёл с поезда. И смотрел на пирог.
Только на пирог. Не на тело. Не на толпу. На пирог.
Кто вы, молодой человек? — мысленно спросила Эвелин. И почему вы не удивлены?
Через десять минут констебль Хартли нетвёрдой рукой записал в блокнот первое заявление.
— Миссис Прайс, — сказал он, — вы утверждаете, что никто не трогал пирог до того, как его подали?
— Никто, — ответила она. — Я сама его пекла. Сама украшала. Сама резала.
— И вы уверены, что не положили туда… ну…
Он не договорил. Миссис Прайс посмотрела на него с таким видом, словно он предложил ей публично раздеться.
— Как вы смеете, констебль Хартли? В моём доме пекут пироги по рецепту моей бабушки. В них нет ничего, кроме муки, масла, яиц, сахара, клубники, ревеня и любви.
Слово «любовь» повисло в воздухе с привкусом горькой иронии. Потому что через десять минут приехал инспектор Томпсон из Скотланд-Ярда — человек с лицом, напоминающим мисс Харроу старую, застиранную простыню. И его первый вопрос был:
— Где этот пирог?
А второй — куда более странный:
— Среди гостей был кто-то, кто не должен был быть на этом празднике?
Мисс Харроу, сидящая на своей скамейке, чуть заметно улыбнулась.
— Добрый вечер, инспектор, — сказала она негромко, но так, чтобы он услышал. — Я думаю, вам стоит сначала допросить молодого человека у калитки. У него чемодан, но нет билета на обратный поезд. И он почему-то не задаёт вопросов, на которые всякий нормальный человек хотел бы получить ответ.
Инспектор Томпсон обернулся, прищурился.
— А вы, простите, кто?
— Мисс Эвелин Харроу. Местная. — Она поправила кружевной воротник. — И я очень надеюсь, что вы не будете слишком быстро списывать это всё на несчастный случай, инспектор. У нас в Сент-Мэри-Мид люди иногда умирают от старости. Но не от сердечных приступов в три часа дня за благотворительным пирогом.
Томпсон хотел что-то ответить, но констебль Хартли, поколебавшись, кивнул:
— Она дело говорит, сэр. Мисс Харроу… она умная дама. Очень умная.
В глазах инспектора мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли любопытство.
— Посмотрим, — сказал он.
И направился к калитке, где всё ещё стоял молодой человек с чемоданом.
А мисс Харроу посмотрела на небо. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в цвет старого золота. Летний день в Сент-Мэри-Мид подходил к концу. Но для тех, кто остался жив, только начиналось самое трудное.
— Никогда не любила благотворительные базары, — пробормотала она себе под нос. — Слишком много сладкого. И слишком много горького в придачу.
Продолжить четвёртой главой?
Мисс Харроу замечает несоответствие
 Глава 4. Мисс Харроу замечает несоответствие 
Инспектор Томпсон из Скотланд-Ярда принадлежал к той породе полицейских, которые считают деревню местом для пенсионеров, а деревенских жителей — сборищем сплетников с куриными мозгами. Он прибыл в Сент-Мэри-Мид с твёрдым намерением провести расследование быстро, чисто и без дурацких сантиментов.
  
Мисс Харроу это прочитала по его лицу за первые тридцать секунд.