Совиные врата (ЛП)

Среди оставшегося после него имущества оказался ящик с книгами. Трэвис завещал его мне, и во время перехода я вскрыл ящик и перебрал содержимое. В основном там была специальная медицинская литература, от которой мне было мало проку.
Однако я обнаружил одну чрезвычайно любопытную книгу баронессы Роберты де Сикка — той самой, чью «Мифологику» доктор Трэвис когда-то мне подарил. Этот том назывался «Мифологика II». Продолжение оказалось крупнее, вдвое толще первой книги и было издано баронессой в 1851 году, за год до её смерти. Часть я успел прочесть за время плавания, но бросил, наткнувшись на несколько тревожных мест.
  
Теперь, когда шхуна достигла берегов Шпицбергена, тускло мерцавшее над горами солнце приветствовало меня в краю фьордов. Прошёл год с тех пор, как я в последний раз ступал на станцию и прощался с Хансеном, Марит, Премом и остальными, чтобы руководить исследованием из дома.
К тому времени суда стали приходить раз в неделю. Из регулярных писем Марит я знал, что происходило на острове в моё отсутствие. Станция разрослась как никогда, но и задача, с которой приходилось справляться команде, стала куда серьёзнее. Работы людям хватало.
В исследовании шахты они добились огромных успехов — во всяком случае, в техническом отношении. Но вот уже пять недель от Марит не приходило ни строчки. Что-то должно было случиться. Впрочем, даже если бы почта продолжала идти, я всё равно приехал бы, потому что вопрос стоял иначе: долго ли ещё всё это сможет продолжаться благополучно?
Политическая обстановка в Австро-Венгрии была критической, но, как уверяли, всё ещё достаточно устойчивой, чтобы нам не пришлось сворачивать проект. Со стороны группы инвесторов причин для тревоги тоже не имелось. За последние месяцы я посетил все предприятия, добиваясь утверждения бюджета на будущий год. Финансовая группа тем временем разрослась в запутанную сеть фирм.
Помимо Технического факультета в Вене, к нашим вкладчикам относились Берлинские моторные заводы, а с недавнего времени также Физический институт в Лейпциге, завод зубчатых передач «Гогенцоллер», «Фабер-Электротехника» и крупное предприятие, производившее локомотивы и рельсовое оборудование. Наконец к проекту присоединилась и фирма старшего брата Яна Хансена.
Поначалу китобой противился этому: он не желал иметь дела со своим властным братом. Однако предприятие Карла Фридриха фон Хансена входило в число самых сильных инвесторов, а мы отчаянно нуждались в каждой монете. Так или иначе, я ехал на Шпицберген, чтобы лично передать решение правления. Все владельцы стояли за нами — и их приказ был краток: продолжать.
С тех пор как два года назад Готфрид Прем возглавил проект и мы с помощью электромоторов, стальных лебёдок и гондолы с защитной дугой преодолели первые шесть километров шахты, произошло многое. Из-за возрастающей нагрузки прежний генератор уже не мог вырабатывать достаточно тока.
К тому же длинные кабели, начиная с определённой глубины, превратились в настоящую беду. Они становились всё ненадёжнее, легко перегибались или выскакивали из соединений, так что работа часто останавливалась. Кроме того, люди в гондоле всё время зависели от электрогенератора на поверхности: с платформы они не могли управлять ходом самостоятельно.
Поэтому мы остановились на новом решении, с помощью которого надеялись наконец одолеть шахту. Система была проста, но эффективна и напоминала зубчатую железную дорогу. Поскольку шахта имела точные размеры, клеть могла уходить в глубину по рельсовому пути, закреплённому в скале.
Вниз она двигалась без мотора, одной лишь силой тяжести, которую мы обратили себе на пользу. Нужную скорость обеспечивала управляемая вручную передача: с её помощью можно было тормозить. Но стоило запустить дизельный генератор, установленный на платформе гондолы, как зубчатые колёса начинали вращаться в обратную сторону, и гондола поднималась вверх по рельсовому пути.
Таким образом, топливо требовалось нам только для подъёма. Разумеется, оставалась привычная проблема выхлопных газов, однако ядовитые испарения были тяжелее воздуха, и нисходящий поток уносил их вниз. Тем не менее ради безопасности мы разместили в разных контрольных точках баллоны со сжатым воздухом и дыхательные маски, хотя до сих пор ни разу не пришлось ими воспользоваться.
С помощью этой техники мы к настоящему времени достигли глубины в шестьдесят четыре километра — почти в шесть раз больше, чем глубочайшая точка моря, Марианская впадина. Теперь в клети по рельсовому пути могли одновременно отправляться в недра земли до трёх человек. Излишне говорить, что конца шахты мы по-прежнему не достигли.
Я уже давно спрашивал себя, доберёмся ли мы вообще когда-нибудь донизу… и доберётся ли туда человек вообще когда-нибудь.
В остальном ничего примечательного не происходило. Твёрдые, как камень, скальные стены всё так же покрывала тончайшая чёрная плёнка, а диаметр по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра — иначе сама идея с рельсовым путём попросту не сработала бы. Температура также держалась чуть ниже десяти градусов и не повышалась.
Последние совиные гнёзда, притом огромных размеров, мы обнаружили на глубине пятидесяти километров; после этого исчезли и они. Всё это я знал из сообщений Марит. Странным образом в последних письмах, которые с каждым разом становились всё короче, она уже ничего не писала о глубине.
Вероятно, на станции не случилось ничего достойного упоминания, или же Марит была слишком занята, чтобы составлять подробные отчёты. В конце концов, она никогда не отличалась многословием. Так или иначе, я надеялся вскоре выяснить причину её молчания.
Пока корабль входил в Хорнсунн-фьорд, я спрашивал себя: каково это будет — снова заглянуть в шахту, почувствовать воздушную тягу и вдохнуть запах серы? Последний год я занимался главным образом организационными делами: их становилось всё больше, и они грозили утопить меня в бумажной волоките. В гондолу я уже давно не ступал. Эта работа оставалась за Премом, Хансеном, Марит и шахтёрами.
Кроме того, я консультировался у венского врача доктора Вебера, специалиста и коллеги моего отца. Он обнаружил у меня сердечный недуг. По-видимому, одна из камер сердца была деформирована и уже не могла работать в полную силу. Я чувствовал это всякий раз, когда поднимался по лестнице или наклонялся, чтобы завязать шнурки.
Вероятно, порок был врождённым: мой дед, который в детстве рассказывал мне о походах фризских моряков к Северному полюсу, умер от такой же болезни в пятьдесят девять лет. С другой стороны, сердечное расстройство могло быть вызвано и душевным напряжением моих прежних спусков в шахту: чем глубже я проникал вниз, тем тяжелее они мне давались. Однако, чтобы не прослыть трусом, я утаил от врача приступы клаустрофобии.
Как нельзя кстати пришла мне тогда так называемая конторская рутина, без которой тоже было не обойтись: разбирать протоколы, отвечать на письменные запросы, вместе с правлением разрабатывать новые планы, составлять сметы, заключать договоры с группой инвесторов или вести обычные беседы с землепроходцами — так Прем называл норвежских шахтёров.
Время, когда строительством руководили хорошо оплачиваемые немецкие инженеры, давно миновало. Денег не хватало, и теперь отряд состоял из закалённых мужчин, достаточно безумных, чтобы за кусок хлеба спускаться в гондоле в головокружительную глубину и рисковать жизнью.
Многое можно было уладить только из Вены, Берлина, Лейпцига или Тромсё, поэтому целый год я держался вдали от острова. Вечерами я обычно заползал в постель смертельно усталым, не находя сил ещё раз перечитать письма Хансена или поцеловать Кати на ночь. Из-за всей этой работы я не мог даже насладиться недавним супружеским счастьем. Но я знал: однажды придут и другие времена.
  
Крик чайки вырвал меня из мыслей. Я поднял голову. Матросы уже убирали парус. При виде высоких утёсов сердце забилось быстрее. Издали я различал бухту и флагшток станции. Как же всё было знакомо: базовый лагерь с причалом, место для костра, крутой берег с серпантинами, ведущими к Чёртовой равнине.