Совиные врата (ЛП)
— И тебе тоже, друг мой! Я не могу иначе.
Когда Кристиансон вытянул руку, чтобы указать на меня пальцем, я увидел: ногтей у него больше не было. Они исчезли, как и подушечки пальцев. Из кисти торчали только короткие чёрные обрубки, словно Кристиансон годами карабкался по скальной стене шахты из самой глубокой бездны. Час за часом, день за днём.
Его пустые, угольно-чёрные глазницы напомнили мне Према, который незадолго до смерти впал в безумие и пытался вырвать себе глаза голыми руками. Кто знает, что ещё поднялось бы из шахты вместе с ним, если бы я её не взорвал.
Кристиансон отступил.
— Твоя рука! Ты носишь это в себе. Я чувствую.
— Замолчи! — крикнул я, желая наконец заставить этот ужасный голос умолкнуть.
Кристиансон смолк. Казалось, он поворачивает голову полукругом. Анатомически это было невозможно — так же невозможно, как и то, что человек, умерший много лет назад, мог голыми руками проползти километры вверх по шахте.
И всё же на моих глазах гнилые, высохшие шейные позвонки заскрипели и захрустели так, что меня замутило. С вывернутой головой Кристиансон уставился на меня краями пустых глазниц.
— Твоя рука сгниёт так же, как сгнил я!
— Мир твоей душе!
Я нажал на спуск. Револьвер кашлянул. Барабан провернулся, но из дула вырвалось лишь слабое облачко дыма. Я нажал снова — и теперь отдача ударила мне в запястье.
Я попал Кристиансону в голову; его резко дёрнуло в сторону. От грохота сова взмыла в воздух. Но сам он остался стоять как ни в чём не бывало.
— Ты не понимаешь! Ты носишь это в себе!
— О нет!
Я продолжал нажимать на спуск, снова и снова стрелял в Кристиансона: один раз промахнулся, затем попал ему в грудь, в бедро — и снова мимо, пока наконец не услышал металлический звон.
Я угодил в газовый баллон на санях за его спиной. Одновременно со звуком рикошета блеснула искра. Этого хватило, чтобы баллон взорвался.
Хотя я стоял довольно далеко от саней, ударная волна сбила меня с ног, и я навзничь рухнул в снег. Окна хижины разлетелись вдребезги.
Взрыв накрыл Кристиансона целиком, и он жалобно закричал. Языки пламени побежали вверх по иссушенным лохмотьям, тотчас вгрызлись в сухую плоть, охватили волосы и превратили его в живой факел, ползущий по снегу.
Над нами кружила сова, испуская отчаянные крики.
Огонь разгорался всё ярче. Я слышал треск и хруст и даже, кажется, видел, как среди пламени на землю капает чёрная плоть, будто кожа вздувалась пузырями.
Кристиансон жалобно визжал, пытался подняться, но рухнул на колени и бешено замолотил руками. Я бросился мимо него к хижине и распахнул дверь. На полу лежали осколки, но Лииса, Марит и хаски остались невредимы.
Когда я снова вышел наружу, на растаявшем снегу виднелась лишь искривлённая, дёргающаяся груда, издававшая нечеловеческие звуки. Я снял с шеи талисман Кристиансона из китовой кости и посмотрел на него.
Принёс он мне удачу или нет? Я всё ещё был жив — но какой ценой?
Наконец я подошёл ближе и бросил китовую кость в огонь.
— Покойся с миром, друг мой. Да будет Господь милостив к твоей душе.
Несколько часов спустя останки Кристиансона наконец умерли. Будем надеяться, навсегда.
Когда я поднял глаза, полные слёз, которые буря тотчас заморозила на моих щеках, я увидел во фьорде паруса «Скагеррака».
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 64
Вечером следующего дня я стоял на носу «Скагеррака», готового к отплытию; судно стояло на якоре в Моржовой бухте. Я провёл пальцами по деревянному поручню — по тому самому месту, где когда-то перочинным ножом вырезал на доске дату своего первого путешествия на Шпицберген.
Теперь надпись, смытая ветром и дождями, открывалась лишь тому, кто заранее знал, что ищет. Сколько лет, сколько месяцев минуло — и чего мы достигли? Я посмотрел в сторону Дьявольской равнины: оттуда ещё кое-где поднимались тонкие струйки дыма.
Волны без устали били в борт. Только что по палубе прокатился последний лязг якорной цепи. Ветер наполнил паруса, и полотнище у меня над головой щёлкнуло, словно кнут. Вокруг поскрипывали снасти. Матросы перекрикивались, отдавая команды, но всё это доходило до меня будто издалека.
Я опустил глаза к берегу. Там, в земле, чернело выжженное круглое пятно. Ветер носился над ним, словно пытался стереть последние следы.
Когда солнце прорвалось сквозь облачную пелену и окрасило горный массив фиолетовым светом, я отошёл от поручня и направился к корме. Хаски двинулся за мной.
Я закутался в одеяло, которое протянул мне один из матросов, и сел на сундук с солёной сельдью. Рой устроился рядом. Мы смотрели в море. Ветер трепал мне волосы, а пёс щурился и принюхивался, будто радовался непогоде.
Едва паруса натянулись, «Скагеррак» развернулся и вышел из бухты. Берег, причал с молом и отвесная скала постепенно уменьшались, пока не скрылись за поворотом.
Снова и снова я думал о том, как всё могло бы закончиться, окажись я на острове хотя бы неделей раньше. Быть может, мне удалось бы спасти больше жизней — не только Марит и Лиису, единственных уцелевших землепроходцев этой некогда гордой исследовательской станции.
Сейчас Марит лежала внизу, в моей каюте. О ней заботился новый судовой врач — молодой человек, учившийся в Стокгольме и уже успевший набраться опыта на кораблях. У него она была в надёжных руках.
Он промыл рану, частично заново наложил швы и сделал умелую повязку. Марит всё ещё спала, ослабленная потерей крови, обезболивающими и жаропонижающими средствами. Но как только она проснётся, её будет ждать горячий крепкий рыбный бульон.
Она непременно поправится. Во всяком случае, судовой врач обещал сделать для этого всё, что в человеческих силах. Мы высадим её в Исландии, а там я позабочусь о том, чтобы она нашла возможность вернуться к братьям.
Оставался вопрос, что будет с Лиисой. Вероятно, она поедет со мной из Тромсё в Осло, а оттуда под чужим именем отправится в Данию. Из-за деда она не могла вернуться на родину.
Она выбралась из собственного ада — и попала в другой, куда более страшный. Я спрашивал себя, станет ли Лииса и дальше спать в стойлах у хаски. Если кто и заслуживал счастья, так это она. В мире оставалось ещё столько неизведанных мест; быть может, ей удалось бы найти работу проводницей упряжных собак. Она была вынослива и обладала к этому несомненным даром.
И всё же, хотя обе женщины оставили пережитое позади, для меня это дело ещё не было окончено. Внизу лежал деревянный ящик, который матросы приспособили под простой гроб; в нём находились останки Кристиансона.
Лишь когда покойного передадут в судебную медицину Осло и старший врач проведёт осмотр, когда власти объявят Према, Рённе, Бьёрна, Хансена, Нильсена и Йертсена мёртвыми и будут завершены все формальности, эта печальная глава наконец закроется. До тех пор мне предстояли ещё десятки допросов.
Но огонь уничтожил сундук с документами, и уцелели только мои дневники да множество страшных воспоминаний. Кроме Марит, Лиисы и меня, правды не знал никто. А перед следствием властей предстояло предстать мне одному.
Скалы фьорда проплывали мимо. Меня охватил внутренний холод. Наконец я вынул из кармана куртки запечатанное срочное письмо, которое капитан Андерсон передал мне сразу после прибытия вместе с пачкой другой корреспонденции.
Правая рука, забинтованная и подвешенная на перевязи к груди, сильно мне досаждала. Неловко, одной левой, я сломал восковую печать. Письмо пришло из цесарско-королевского войскового управления. Я не придал этому особого значения: такое же, вероятно, получили десятки тысяч других.
Начиналось оно словами австрийского императора:
В этот серьёзный час я в полной мере сознаю всю значимость своего решения и свою ответственность перед Всевышним. Я всё проверил и взвесил. С чистой совестью вступаю на путь, указанный мне долгом.