Совиные врата (ЛП)

По спине Неле пробежал холодок. Учёные достигли максимальной глубины, доступной человеку. После зоны Цатлов — Мёбиуса на глубине ста шестидесяти километров это был следующий барьер — на этот раз непреодолимый. Зона «Сибириона», как назвал её доктор Ронен.
Кристиансон и Нюландер должны были побывать там, внизу.
Или даже ещё глубже.
И снова она задалась вопросом: почему две нейтральные страны, Норвегия и Швеция, в сотрудничестве с Германией занимались опасными исследованиями излучения, экспериментировали с кислотностью и магнитными волнами? Да ещё с такими головокружительными бюджетами! Неле понимала: ничем хорошим это закончиться не могло. Даже в далёком будущем.
  
Хотя за последние дни всё, казалось, временно завершилось, она должна была сделать так, чтобы мир об этом узнал. Об опытах Бергера, о записях нацистов и о тайных исследованиях «Сибириона». Но как?
Ты должна выбраться отсюда живой!
Тем временем её взбунтовавшийся желудок более или менее успокоился. Она даже снова почувствовала голод и открыла банку персиков. Чтобы не переусердствовать, для начала съела только половинку и выпила сок.
Потом снова посмотрела в иллюминатор — и отпрянула.
Над берегом тянулась оранжевая полоса.
Пожар!
Пока она углублялась в протоколы, Нюландер, должно быть, нашёл возможность навлечь на этот клочок земли новые беды. Ведь на станции огонь наверняка не вспыхнул сам собой — Нюландер должен был её поджечь.
Пламя вырывалось из окон на несколько метров вверх и вздымало чёрное облако дыма, которое ветер разрывал во все стороны. Если бы Неле не нашла выхода, теперь она уж точно погибла бы в музее.
Но, возможно, её бегство оказалось недолгим — всего лишь отсрочкой, едва заслуживающей упоминания. Потому что, если Нюландер вздумает поджечь ещё и «Скёльдпадду», шансы Неле выжить станут совсем ничтожными.
Впрочем, перед лицом того, что она узнала за последние часы, собственная жизнь уже не казалась ей такой уж важной. Гораздо важнее было, чтобы эти документы пережили уничтожение станции в Моржовой бухте. Они ни за что не должны были погибнуть.
Она торопливо вытащила из рюкзака дневники Бергера. Ей нужно было спрятать и эти книги, и протоколы нацистов, и бумаги из кабинета доктора Ронена в таком месте, где их позже смогут найти.
Эти записи были ключом ко всему. Всё началось с открытия Александра Бергера. Она никогда бы не подумала, что в словах венского врача или в письме её прапрабабки действительно может быть больше чем крупица правды, — но многое Неле видела собственными глазами. Значит, напрашивался единственный вывод: всё, о чём она читала, существовало на самом деле.
Это должно было быть правдой.
Она нашла высокий жестяной контейнер, вытряхнула из него марлевые бинты и туалетные принадлежности и запихнула внутрь книги, папки и документы. При себе оставила только последний дневник Бергера. В нём было всего несколько страниц.
Перед лицом надвигающегося огня, бушевавшего снаружи, она начала читать.
 Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ЧАСТЬ 12
ГЛАВА 67
Пророчество. Зима 1952 года
Я помню это так ясно, будто всё произошло вчера. Приказ о призыве в императорско-королевские войска я прочёл, возвращаясь с острова домой на «Скагерраке». Потом разразилась Первая мировая война.
Годы ужаса низвергли привычный нам мир в хаос, после которого уже ничто не стало прежним. Голодное послевоенное лихолетье оказалось едва ли не страшнее самой войны. А то, что пришло затем, — Вторая мировая, — превзошло ужасом всё, что случалось прежде. Но я не стану забегать вперёд и расскажу по порядку.
Через пять дней после возвращения в Вену меня призвали на военную службу. Из-за онемевшей руки на фронт меня не отправили, а определили в тыл — и, благодаря медицинскому образованию, в полевой лазарет.
Уже несколько недель спустя рука начала отмирать. Врачи терялись в догадках, даже вызвали специалиста. В конце концов после ампутации под плечом остался лишь бесполезный тёмный обрубок, похожий на ветвь обугленного дерева, в которое ударила молния. Он не болел, но стал совершенно бесчувственным и ни на что не годным.
Из-за войны расследования событий на Шпицбергене так и не провели. Работы остановили навсегда, документы исчезли, и осталось одно — страшные воспоминания о множестве погибших и о гибели станции.
Хотя, разумеется, это не могло быть правдой, меня не покидало смутное ощущение, будто, исследуя шахту, мы выпустили на волю нечто злое — и в Первой мировой войне это зло достигло своей вершины.
Отец погиб на войне, но его врачебную практику я всё равно не перенял, а открыл собственную, небольшую, в венском Дёблинге. Стал детским врачом. Маленькие пациенты называли меня одноруким дядей, который всегда раздаёт сладости. Жизнь изменила меня, но я научился с этим жить.
Я так и не рассказал Катарине о той ночи с Лиисой. Бог свидетель — я собирался, но война, моё увечье и жалкие голодные годы после неё принесли нам горе и заботы иного рода.
У нас с Катариной родились двое здоровых детей — девочка и мальчик, — но после появления на свет третьего ребёнка она умерла от родильной горячки. Через неделю умер и младенец. Они похоронены на Венском центральном кладбище, неподалёку от Бетховена, Шуберта и Брамса. По крайней мере, это я ещё смог для неё устроить: театр и музыка всегда были великой страстью Катарины.
Тогда мне казалось, что мы с Катариной были прокляты — из-за нашего пребывания на острове, из-за моих исследований и тех страшных переживаний, которые я долгие годы тщетно пытался вытеснить из памяти. Неужели с остальными случилось то же самое?
Эта мысль и подтолкнула меня — уже вдовца — летом 1931 года, через тринадцать лет после окончания войны, попытаться разыскать Марит и Лиису.
Проследить путь Марит оказалось проще. В последний раз я видел её на побережье Исландии, где мы — она всё ещё ослабленная ранами, я совершенно сбитый с толку новой встречей с Кристиансоном — лишь коротко простились.
Как я узнал теперь, Марит осталась в Исландии. Много лет она прожила на побережье, в деревне неподалёку от Рейкьявика, где жили и её братья со своими семьями. В общинном управлении Рейкьявика я выяснил, что она с немалым успехом проектировала и собственноручно строила как свайные дома, так и плавучие жилища.
У неё было столько талантов, и один из них теперь позволял ей создавать настоящие лодки, а не кораблики в бутылках.
Кроме того, я услышал, что она вышла замуж за пожилого мужчину, библиотекаря из Рейкьявика. Детей у них не было. Марит умерла рано, не дожив и до тридцати девяти: во время рыбалки, выйдя на вёсельной лодке. Она ушла из жизни так же полной приключений, как и жила.
Я посетил её могилу в Рейкьявике и недолго поговорил с младшим братом Марит — тем, кто из всей семьи был ей ближе прочих. Тем самым братом, который стал архитектором. Он пригласил меня к себе домой и подарил фотографию Марит, тонкую тетрадь-дневник и один из её корабликов в бутылке: миниатюрную модель «Скагеррака» в пустой ромовой бутылке, сделанную ею незадолго до смерти.
После этого мой путь снова лежал в Вену. По дороге домой, в поезде, я читал дневник Марит и узнал, что она долгие годы поддерживала связь с Лиисой. Две женщины много лет переписывались, и так я наконец напал на след Лиисы.
Я узнал, что Лииса была беременна — уже тогда, когда в 1914 году покидала остров вместе со мной. В ту же минуту я понял: отцом её ребёнка мог быть только я.
  
Я сразу попытался найти её и связаться с ней. Как мне стало известно, сперва она жила в Мальмё, затем в норвежском Хаммерфесте, потом долгие годы на острове Готланд, а позднее снова на родине, в Финляндии, неподалёку от Хельсинки.
Я видел Лиису ещё только один раз — в 1934 году в Хельсинки. Она руководила приютом для одиноких матерей и попутно писала книги. Она показала мне фотографии своей дочери. Девушку звали Финья; фамилия у неё была Туюнен, как у матери, и выросла она красивой, умной женщиной.