Коронуй меня своим (ЛП)

Слова бьют наотмашь.
— Обрядом? Но как…
— Коронация, — выпаливает он. — Сделать Смерть своим супругом — наша единственная надежда. Ваше Величество, вы должны… должны… — еще один глубокий вдох. — Вы должны обвенчаться с ним. Разделить с ним ложе. Короновать его. А затем перерезать ему горло и окропить золото его кровью.
Неожиданный лающий смех вырывается из моего горла — резкий, истеричный, он отскакивает от витража. Голова идет кругом, запах сырой земли и сочной зелени внезапно становится приторно-густым, вызывая тошноту. Я пячусь и натыкаюсь на верстак с такой силой, что расставленные на нем глиняные горшки начинают дребезжать.
  
— Обвенчаться с ним? Переспать? — Снова? — Надеть корону на голову бога, а потом перерезать ему глотку?
Чудовищный, заоблачный абсурд заставляет мир пошатнуться, запотевшее стекло над головой кружится в калейдоскопе серого неба и гниющих листьев.
— Это же безумие, — выдыхаю я.
Корвин смотрит на меня не мигая.
— Каэль был уверен. Он годы провел, разворачивая свитки, разыскивая тайные толкования, чтобы добраться до корней этого проклятия.
Я вцепляюсь в неотесанное дерево верстака, чтобы просто не упасть, пытаясь передышать волну тошноты, грозящую выплеснуть мой скудный завтрак.
— Это слишком. Это чересчур…
Взгляд Корвина устремляется мимо меня, на стекла наверху, на плывущий серый свет, на дрожащий конденсат, будто сама оранжерея начала подслушивать.
— Он хочет вас. Это рычаг. Воспользуйтесь этим, — говорит он. — Мне пора.
— Что? — я сжимаю край верстака до побеления костяшек. — Ты не можешь просто вывалить на меня ворох невыполнимых задач и свалить!
— В моей голове слишком много информации, которую из меня могут выпытать. Чем меньше мы будем казаться знающими, тем меньше угрозы он почувствует, — бросает он через плечо, сапоги его шуршат по влажной почве, когда он проталкивается сквозь шпалеру2. — Больше я ничего не могу сделать.
— Он и так знает, что затевал Каэль, иначе не избавился бы от той девчонки! — я бросаюсь за ним, едва не падая, юбка цепляется за колючую ветку. — Как мне, по-твоему, всего этого добиться?
— Тем же способом, каким вы умудрились соблазнить Смерть, — он доходит до участка стены, заросшего плющом настолько густо, что тот кажется гниющим занавесом, запускает в него пальцы и рывком отводит в сторону. За ним открывается узкая дверь, окованная железом.
— Если нужно, сверяйтесь с писаниями.
— При моей коронации он был в ярости. — Дыхание стало слишком частым, затягивая тяжелое тепло в и без того измученные легкие. — Вчера ночью он кричал мне прямо в лицо, рычал… так что, смею предположить, он меня ненавидит!
— Его ненависть — не самое большое препятствие, — бросает он охрипшим от спешки голосом и нашаривает связку ключей на поясе. — А вот ваше препятствие куда серьезнее.
Эти слова оседают в моем желудке прежде, чем я успеваю их осознать, мысли в голове все еще зациклены на «обвенчаться, переспать, короновать, прирезать».
— Мое?
Он с трудом вставляет ключ в старый замок, и дверь со скрежетом открывается, сопротивляясь ржавчине.
— Любовь. Вы должны его полюбить.
Снова резкий смех вырывается из меня — скорее выдох, чем звук.
— Невозможно.
Он протискивается в щель.
— Удачи, моя королева.
— Корвин…
Дверь с воем захлопывается.
Занавес из плюща задергивается.
Долгое время я не шевелюсь. Просто ошарашенная стою и пялюсь на дрожащие листья плюща. Оранжерея гудит влажной жизнью, пытающейся уцелеть. С листа капает вода. Колючка впилась в юбку. Где-то наверху туча застилает и без того серое небо.
Внутри меня что-то меняется.
Так вот что для этого нужно…
Если оставить в стороне любовь и взглянуть на этот список с конца, все кажется выполнимым. Я смотрю на свои руки, в мозолях от черенка лопаты и могильной земли. Черт, я бы с огромным удовольствием полоснула ножом по горлу Вейла. Надеть ему на голову корону? Да ради бога. Переспать с ним? Я уже делала это раз. Два. Около того. Смогу и еще раз. Но как убедить Смерть на мне жениться?
Я улыбаюсь.
Нет, не убедить.
Потребовать.
Глава четвертая
Элара

Туман окутывает нижнее кладбище, словно саван, укрывая участок для прислуги. Пелена настолько густая, что капли оседают на моих ресницах, а мир превращается в размытые силуэты: покосившиеся камни, чахлые тисы, кривой забор. И двое мужчин вдалеке, выкапывающих могилу.
Это час между мирами — серая влажная складка времени сразу после рассвета, когда тишина становится такой тяжелой, что давит на барабанные перепонки. Стань она еще чуть более застывшей, и я сама сойду за мертвеца.
Сидя на влажной от изморози траве, я наблюдаю, как лопаты привычным ритмом вгрызаются в землю, а темная почва растет холмиком. Один из мужчин выдыхает в небо белое облако пара. Другой утирает лоб, бросая на меня сочувственный взгляд — на королеву в грязном платье, что сидит здесь уже целую вечность. Сколько же неподвижности нужно этому ублюдку, чтобы он соизволил явиться?
Когда мужчины вскидывают лопаты на плечи и уходят, мой взгляд скользит к розовым полосам на горизонте. Я выбрала удачное время: луна поблекла, а рассвет принес достаточно света, чтобы Смерть мог спрятать свои кости. Неужели он и впрямь был так ужасен на вид?
Я зажмуриваюсь, вызывая в памяти то жуткое видение. Но воспоминание будто смягчилось со временем, былой ужас странно размылся. Бледная, как у трупа, кожа — да, но при этом гладкая и безупречная. Обнаженные ребра — безусловно, тело, очищенное до самой простой истины. Есть ли за ними сердце? И если мне когда-нибудь удастся его увидеть, окажется ли оно с изорванными в клочья струнами?
Я вздыхаю.
Стань его женой. Раздели с ним ложе.
Считается ли то утро в башне, когда я отдернула занавеску? Или это была просто похоть без намерений? Не знаю, но я не могу рисковать из-за формальностей. Лечь с ним — вероятно, шаг в нужном направлении при данных обстоятельствах.
Я встаю, коленки на холоде отчетливо щелкают. Пересекаю нижнее кладбище и подхожу к краю свежей ямы. Вырыта для кухонной девки — я слышала, как рабочие упоминали об этом раньше. Бедняжка даже не сгнила заживо от гнили. Нет, кувыркнулась с лестницы и сломала шею. Жаль.
Из могилы тянет запахом сырой земли и червей, этот знакомый аромат приносит странное успокоение, тепло разливается под хлопковым платьем. Я подхватываю юбки. Носок сапога нащупывает опору в глине, и я соскальзываю вниз.
Подошвы с мягким стуком касаются дна. Стены из земли вырастают выше головы, отсекая вид на деревья, тропинку и все остальное, оставляя лишь прямоугольник серого неба над головой.
Здесь холоднее.
Намного холоднее.
Я ложусь и спиной чувствую, как ткань впитывает влагу. Сложив руки на груди, я замираю, заставляя дыхание стать мертвенно-поверхностным, и смотрю в небо. Ну же, давай, говнюк…
Ничего.
Ни запаха гвоздик. Ни холода, скользящего под юбки. Ни тени, густеющей в ногах. Ни…
Хруст.
Звук медленный, но намеренный. Хруст сапог по гравию. Затем тишина. Снова хруст. Ближе.
Я не дышу. Не моргаю.
С края осыпается земля, колючая пыль оседает на щеке. Тень застилает серое небо. Вейл наклоняется над краем могилы, его бархатное пальто впитывает туман, а волосы кажутся темным ореолом в утреннем свете. Он смотрит на меня сверху вниз, изогнув бровь с выражением крайнего, неподдельного безразличия.
  
— Потянуло на театральные постановки, Элара? — его голос звучит низким рокотом, вибрирующим в узком пространстве. — Или ты наконец поняла, где самое место твоему чувству стиля?
Стиснув зубы, я подавляю едкое замечание о стиле сухожилий, свисающих с костей.
— Я ждала тебя.