Коронуй меня своим (ЛП)

— В яме? Существам, которых нельзя убить, вряд ли место в могилах. Это плохая примета.
— Мне говорили, тебе нравится неподвижность.
— Ой ли? — он наклоняет голову с хищным блеском в глазах. — Должен признать, когда ты терлась о меня бедрами, мне нравилось гораздо больше.
Без предупреждения он прыгает вниз.
Я ахаю и инстинктивно вздрагиваю, когда он приземляется рядом. Его пальто задевает мою руку, а аромат гвоздик и льда мгновенно перекрывает запах земли.
  
А затем он ложится рядом.
Узость могилы вынуждает его прижаться ко мне рука к руке, нога к ноге. Могильщица, лежащая рядом со Смертью в яме для кухонной девки. Истерия какая-то.
Я поворачиваю голову. Профиль Вейла острый, бледный, как мрамор на фоне темной земляной стены. Он не смотрит на меня, просто уставился в небо, сложив руки на животе и в точности повторяя мою позу.
— Загадывай желание, — тихо говорит он. — У меня есть дела.
Я наблюдаю за мерным, спокойным движением его грудной клетки.
— Давай заключим сделку.
Он фыркает.
— У тебя нет ничего ценного для сделки со мной.
— Покажи мне свой истинный облик, — говорю я, игнорируя его высокомерное недоумение. — Дай мне увидеть Смерть, и тогда я загадаю желание.
Легкое высокомерие испаряется, сменяясь холодной жесткостью. Он медленно поворачивает голову, и так близко я вижу крошечные золотистые крапинки в его радужках.
— Ты требуешь желание, я его исполняю, — чеканит он, понизив голос. — Это сделка. Я не показываю фокусы ради твоего развлечения.
— Это не развлечение. Это… — Любопытство, наверное, но это звучит слишком уж нездорово. — Это… желание знать, с кем я имею дело.
— Ты имеешь дело с концом всего сущего.
Он снова отворачивается к небу, давая понять, что разговор окончен. Но не уходит. Остается здесь, и тепло его тела — да, тепло — просачивается сквозь одежду. Это странно. Несмотря на весь холод, который он может принести, рядом со мной он порой будто горит в лихорадке.
Мы долго лежим в тишине. Как ни странно, здесь очень спокойно. Наверху воет ветер, но здесь, под защитой земли, тихо.
— Почему они тебя не видели? — тихо спрашиваю я, нарушая перемирие. — В городе. В доме на Гаттер-лейн. Моя мать, Дарон… Они все смотрели сквозь тебя. Но кухонная девчонка… она тебя видела.
Вейл с усталым терпением вздыхает.
— Я — концепция, Элара. Даже в этом обличье большинство разумов отказываются меня воспринимать.
— Но я-то видела. Я видела Вейла.
— Потому что я позволил тебе увидеть Вейла, — шепчет он. — А когда занавес поднят, его нельзя опустить. Не в этом облике.
Я понимающе киваю. Кухонная девка увидела его в ту ночь, потому что он являлся ей раньше. Неудивительно, что она была напугана. Она видела не стюарда и даже не принца, она видела саму Смерть.
— Кучер, который привез меня сюда… — мои мысли возвращаются к тому, как он спрашивал, в порядке ли я. И как мисс Хэмпшир на следующий день заметила, что разговаривать с самой собой не подобает. — Он ведь тоже тебя не видел? Наверное, решил, что я сошла с ума.
— А как еще назвать женщину, уютно устроившуюся в могиле бок о бок со Смертью? — Вейл поворачивается на бок, лицом ко мне, и я успеваю заметить, как дернулась его челюсть. — Хватит этой чепухи. — Раздражение в его голосе режет слух. Глаза Вейла сужаются — еще не от гнева, пока нет, но с тем скучающим хищным видом, который означает, что он вот-вот перестанет мне потакать. — Я залез в могилу не для того, чтобы обмениваться воспоминаниями о кучерах. Спрашивай то, что явно приготовилась спросить, Элара, пока я не решил, что ты просто тратишь мое утро зря.
Его едкость задевает меня. Расстояние между терпением Вейла и его яростью в лучшем случае непредсказуемо, но, может, я все еще могу рискнуть? Узнать о силе, которой он владеет, и о правилах, что ее ограничивают?
Я тоже перекатываюсь на бок, и между нашими лицами остается всего дюйм, теплое дыхание смешивается в воздухе.
— Та деревенская девчонка. Дальняя родственница Каэля по крови.
— Что с ней?
— Ты убил ее?
— Опять за свое? — снова это движение челюсти, едва заметное, но я улавливаю его. — Я не могу забрать жизнь просто так.
— Ты мне уже это говорил, но кто знает? — я шевелюсь, и с края могилы осыпается немного земли, в основном на него. — Ты — Смерть. Это само за себя говорит.
— Ты и впрямь думаешь, что я развлекаюсь подмешиванием ядов или сталкиванием стариков с лестниц?
Я смотрю на землю на его бархатном воротнике, и в голове звучит голос Корвина: «Он хочет вас. Воспользуйтесь этим». Пульс подкатывает к горлу, но я позволяю ему биться там. Смерть — это мужчина, он сам так сказал, и теперь я понимаю, что нужно, чтобы соблазнить такого.
В конце концов, он сам меня научил.
Я протягиваю руку и кончиками пальцев медленно смахиваю землю с его воротника.
— Если это подходит твоим планам.
Вейл медлит, глаза сужаются, золотые искорки вспыхивают в сером свете.
— Я не чума. Не нож. Не рука, толкающая ребенка в реку. — Голос становится холоднее. — Я лишь тот, кто забирает душу.
Душу Дарона. От этой мысли по рукам пробегает дрожь.
— Ты выставляешь себя невинным, учитывая, что создал проклятие, убивающее тысячи из-за смерти одного лодочника. Пусть он и был твоим другом.
Его челюсти сжимаются и разжимаются.
— Невинность — это выдумка смертных… как и вина. Не я решаю, сколько песка в часах человека. Хотя могу по ним легонько стукнуть.
Я скольжу пальцами от воротника к острой линии челюсти, ища щетину, но нахожу лишь гладкость речного камня.
— Стукнуть?
Кадык Вейла дергается под моей рукой — сглатывает, этот жест не должен иметь значения, но почему-то имеет. Он следит за моими пальцами на подбородке, затем возвращается к моим глазам с тем ленивым, бесящим спокойствием, которое примеряет, когда решает, будет ли происходящее забавным или просто утомительным.
— Я могу… подтолкнуть. — С его выдохом я чувствую легкое давление на пальцы: он почти приникает к моему прикосновению, стараясь не делать это слишком очевидным. — Часы. День. Редко больше. Я могу чуть растянуть истрепавшуюся нить или натянуть ее так, чтобы она лопнула раньше, если она все равно собиралась порваться.
Мгновенно перед глазами всплывает образ: вишнево-красное пятно на фарфоре.
— Писарь из библиотеки.
— Он был так близок к концу, что потребовалось минимум усилий. — Тон скучающий, но тело выдает обратное. Его дыхание учащается, пока я очерчиваю линию челюсти. — Я просто внес небольшую… правку.
Правка. Я откладываю эту информацию в памяти вместе с намеком на то, что он, вероятно, может возвращать мертвых. Каждое ограничение, которое он признает — это трещина в броне, которую мне со временем придется пробить.
Я переношу ладонь на его щеку, большим пальцем касаясь уголка рта.
— Что же тогда случилось с ней? С той девчонкой с фермы.
— Случилось то, что она осталась деревенской девчонкой, — шепчет он, и его взгляд скользит к моим губам, прежде чем снова встретиться с глазами. — А ты стала королевой вместо нее.
Эти слова сказаны слишком складно, слишком многозначительно, чтобы быть случайными. Вместо нее.
Мой палец замирает у его губ. На мгновение могила кажется еще уже, а воздух — гуще. Это не слова бога, который угодил в ловушку. Каэль, может, и одурачил его в тронном зале, но Вейл не глуп. О да, он прекрасно знал, что задумал Каэль.
И что я намерена делать вместо нее.
Я веду пальцами вверх по его щеке достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если захочет. Он не останавливает. Позволяет моим пальцам коснуться волос — этих слишком аккуратных кудрей, влажных у корней от тумана. Я мягко перебираю их, затем рука скользит к его рту, и большой палец очерчивает нижнюю губу.
  
Он замирает, позволяя мне коснуться, но уголок его губ изгибается в порочной, издевательской усмешке.