Коронуй меня своим (ЛП)

— Пытаешься отвлечь меня от желания, маленькая королева?
— А получается? — мой большой палец проходится по его нижней губе, словно пробуя лезвие на остроту, кончики пальцев покалывает от того, как ускоряется пульс. — Может, мне просто любопытно.
Он усмехается, но в этом звуке слышится злая, яростная нотка.
— Любопытно.
Его руки вскидываются, обхватывая мои запястья с такой силой, что наверняка останутся синяки. Одним плавным, пугающим движением он заламывает мои руки вверх, прижимая их к земле по обе стороны от моей головы. Он наваливается сверху, выбивая своим весом воздух из моих легких, и я отчетливо чувствую его возбуждение.
  
— Любопытно! — выплевывает он. Веселье исчезает, сменившись взглядом столь холодным, что он мог бы заморозить кровь. — Или расчетливо? — он склоняет голову, задевая носом мой нос, и его голос переходит в смертоносный шепот. — Думаешь, я не знаю, что ты творишь? Это соблазнение. Эти приманки, — он замирает в считаных дюймах от моих губ, мучительно близко. — Полагаешь, заманишь меня в постель и сделаешь достаточно уязвимым, чтобы я пролил кровь на эту корону? Маленькая королева, ты не дождешься от меня той реакции, которую так ищешь.
Я резко подаюсь бедрами вверх. Это наглый, безрассудный жест… я прижимаюсь самым центром к твердости, натянувшей ткань его брюк.
— Уж не знаю, но что-то вовсю реагирует.
— Животный инстинкт, — рычит он, придавливая меня сильнее, чтобы лишить возможности двигаться, но это лишь усиливает трение. — Изъян человеческой оболочки. Не принимай это за успех в достижении своей цели, Элара, ибо я мог бы трахнуть тебя прямо здесь, и это было бы не более чем утолением зуда.
— Так сделай это, — бросаю я вызов, задирая подбородок. — Утоли свой зуд.
Он в упор смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, рассудок борется с чувственностью.
— Невыносимая женщина!
Он грубо впивается в мои губы.
Это не поцелуй. Это столкновение.
Зубы, языки и голод настолько древний, что кажется, он готов поглотить меня целиком. Он пожирает меня, его хватка на моих запястьях усиливается до боли. Я отвечаю на поцелуй с тем же отчаянием, выгибаясь навстречу, используя трение наших тел, чтобы раздуть пламя.
Мы тремся друг о друга, и шерсть с бархатом кажутся невыносимой преградой.
Пожалуйста, пусть получится…
— Тебе не приходило в голову, — он тяжело дышит, и голос его становится все грубее с каждым толчком, — что твой обожаемый Каэль ошибся? Что вся эта сказочная логика, на которую ты полагаешься — не более чем обнадеживающая мазня отчаявшегося человека?
На мгновение в груди расцветает холодное сомнение. А вдруг он и впрямь ошибся? Вдруг я унижаюсь, втаптываю свою гордость в грязь этой могилы ради решения, которого не существует? Но тогда почему он так чертовски зол?
Нет, это единственный путь.
Я рывком высвобождаю руки. Прежде чем он успевает меня остановить, я задираю юбки. Прохладный воздух обжигает бедра, а следом накрывает палящий жар его тела. Я лезу между нами, пальцы судорожно ищут застежку его брюк.
— Элара… — предупреждает он, но бедра выдают его, толкаясь вперед, в мою ладонь.
Мне удается расстегнуть всего две пуговицы. Это неважно. Я просовываю руку внутрь, пальцы обхватывают его горячий, как раскаленная сталь, член. Ну же…
— Я хочу, чтобы ты был во мне. — Я тяну, борясь с плотной тканью, наружу показывается лишь головка, прежде чем пояс снова зажимает его. — Прошу.
Он издает надломленный, отчаянный стон, его голова бессильно опускается, сопротивление рушится.
— Нет…
Я вскидываю ногу, обхватывая его за поясницу и притягивая к себе.
— Вейл…
— Проклятье, Элара! — он трется обнаженной головкой о влажный шелк моего белья, нащупывая промежность, ища трение. — Твою мать…
— Хочу тебя внутри! — выкрикиваю я в исступлении, подаваясь вверх, пытаясь поймать его. — Войди в меня!
Вейл толкается все сильнее, в ритме чистой, первобытной нужды. Это грязно и отчаянно, трение обжигает сквозь тонкую ткань. Я цепляюсь в его пальто, пытаясь потянуть вниз, направить его, но он слишком силен. Слишком, черт возьми, упрям.
Он с силой вбивается бедрами в мои — раз, другой, еще мощнее…
И затем, с гортанным криком, он изливается.
Я чувствую этот влажный и внезапный жар, он заливает мне живот, хлопок сорочки, пропитывает нижнюю юбку, но так и не проникает внутрь. Его бьет дрожь, он роняет голову мне на плечо, и его громкое, хриплое дыхание заполняет тишину могилы.
Он поднимает голову, глядя на беспорядок между нами — на растраченное впустую семя, скопившееся на моей коже. И смеется мрачным, сухим смехом.
Он встает, поправляя одежду, оставляя меня лежать — обнаженную, липкую и неудовлетворенную.
— Это было близко, — шепчет он, и в его глазах снова вспыхивает насмешка, хотя они все еще затуманены.
Я с силой дергаю юбки вниз, и ярость вспыхивает в груди, как брошенная в солому спичка.
— Ах ты гребаный ублюдок!
— Едва ли, — он оправляет пальто, задирая подбородок с привычным высокомерием, и ставит сапог на стену могилы. — Ты разрешила мне утолить зуд, и я его утолил.
— Мое желание! — кричу я, когда он уже собирается подтянуться наверх, бросив меня здесь, измазанную доказательствами его издевки. — Я требую, чтобы ты женился на мне!
Вейл застывает. Сапог соскальзывает с глины. Он стоит неподвижно, глядя в земляную стену прямо перед своим носом. Медленно, мучительно медленно он оборачивается. Насмешки как не бывало. На ее месте воцарилась тишина настолько глубокая, будто из могилы разом выкачали весь воздух.
— Что?
— Ты меня слышал, — я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на липнущую к телу влагу и дрожь в коленях. — Ты станешь моим мужем.
Воздух трещит по швам. Температура мгновенно падает на десять градусов, и изморозь тут же покрывает корни, торчащие из стен ямы.
— Ты смеешь? — лицо Вейла искажается, губы обнажают зубы в оскале. — Из всего, что ты могла попросить — золото, способное засыпать эту яму, избавление твоего брата от боли, даже воскрешение, когда он наконец сгниет — ты пытаешься сковать меня?
Зубчатая линия тьмы прорезает его щеку, обнажая сверкающую белизну челюсти скелета. Зелень одного глаза не просто темнеет, она выгнивает, превращаясь в пустую глазницу. Его облик мерцает: человек — Смерть — снова человек, словно его божественный гнев не может удержаться в тесных рамках человеческой кожи.
— Я не стану связывать себя со смертной! — ревет он, и от этого звука со стен осыпается земля. — Я вечен! Я не собираюсь играть в семью с мимолетной искрой жизни, которая погаснет прежде, чем я успею моргнуть!
— Ты обязан! — кричу я в ответ. Страх борется с дикой, отчаянной надеждой. Его враждебность… она зашкаливает. Он слишком яростно защищается. Если бы брак ничего не значил, он бы просто рассмеялся. Согласился бы и скучающе наблюдал, как я старею и умираю.
Но он в ярости.
— Я отказываюсь!
— Ты не можешь отказать! — я шагаю к нему, тяжело дыша, адреналин бурлит в венах. — Разве это мешает другому желанию? Нет! Разве это нарушает букву проклятия? Нет! — выкрикиваю я, задыхаясь. — Держит ли Смерть свое слово?
Он вздрагивает. Сверхъестественная ярость дает осечку, наткнувшись на несокрушимую стену его собственных правил. Тьма исчезает из глаз. Бледная кожа снова натягивается поверх костей.
И тут жестокая, искаженная улыбка разрезает его лицо.
Он наклоняется к моему уху, и его губы обжигают холодом, как сама могила.
— Хорошо, — шепчет он, и это слово звучит как скрежет по моей коже. — Я исполню твое желание. Я женюсь на тебе, — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и от злобы в его взгляде мне хочется закричать. — Я поиграю в твоего мужа двадцать, может, тридцать жалких лет. Я буду смотреть, как ты покрываешься морщинами. Буду смотреть, как гниет твоя красота. И когда последняя песчинка наконец упадет, — его рука вскидывается, вцепляясь в мой затылок — не нежно, а так, словно хозяин клеймит гончую, — я заберу твою душу и утащу ее в самую глубокую, самую темную бездну.