Проповедник (ЛП)
Не могу поверить, что делаю это!
Никогда не был фанатом оральных ласк. Последний раз это было в моей юности. Остатки милостей моего отца. Лишившись благосклонности отца Граама, некоторые пользовались моей. Я был предметом, которым они пользовались по своему усмотрению. Они трахали меня, били, мучили по своему удовольствию. В первый раз я был мальчишкой. Мне тогда это казалось пресным, иногда отвратительным. С Мэриссой — это открытие. Никто ещё не целовал меня так. Это завораживает и одновременно вызывает чувство стыда. Я отстраняюсь, запыхавшись.
— Твои перепады настроения кружат мне голову, — выдыхает она.
Я изучаю её со смесью строгости и забавы.
— На это я и надеюсь, — усмехаюсь я.
— Это сбивает с толку, — вздыхает она, моргая.
— А я нахожу наши маленькие перепалки забавными, они подпитывают наше маленькое соревнование, и, в конце концов, я знаю, что однажды ты проиграешь.
Мои губы диктуют ей моё признание, не отрываясь от её губ. Сквозь её зрачки проносится страх. Она хочет ответить, но слова застревают у неё в горле. Мой указательный палец скользит вдоль её ключицы; чуть выше пульсирует её пульс. Меня так и тянет тут же достать нож и провести по нему лезвием.
Чёрт, я жажду большего.
Вместо этого я помещаю палец в эту маленькую впадинку. Лёгкая дрожь пробегает по её руке.
— Ос... тановись, — кривится она.
Ничего подобного!
Её дрожащий голос усиливает моё возбуждение. Осторожно я продолжаю исследовать её атлетичное тело, её тонкие мышцы слегка обозначены. Она очень женственна, с небольшой упругой задницей и круглой грудью, увенчанной светло-коричневыми сосками.
— Нет... нет... нет... вы не имеете права, — умоляет она меня детским голосом, с трудом шевелясь.
Она обращается не ко мне. Она потерялась в своих воспоминаниях, явно пугающих. Она бьётся в бреду, молит о пощаде, затем начинает кричать.
— Заткнись, — приказываю я, прижимая ладонь к её рту, чтобы заглушить её крики.
Глаза расширены, зрачки полностью расширены, дрожащая, она цепенеет. Моя грудь прижата к её груди, я чувствую бешеный стук её сердца.
Её насиловали, издевались над ней?
Внезапно всё становится ясно! Её холодность, эта дистанция, которую она держит с другими. Все эти меры, предназначенные для самозащиты. Это, возможно, объясняет многое. Но в глубине души мне всё равно. Она сломлена, и это мне на руку.
— Будь умницей, — внушаю я ей, освобождая её челюсть.
— Пожалуйста, — умоляет она.
Нечувствительный к её мольбам, я продолжаю свою экспедицию и медленно скольжу вниз по её животу, который судорожно напрягается по мере моего приближения к рёбрам. Прежде чем она окончательно погрузится в галлюцинации, я шепчу ей, истязая кончиками пальцев:
— Вернись ко мне, Мэри... Отдайся телом и душой в руку Господню.
Она смотрит на меня растерянным взглядом, словно я несу бессмыслицу. Мой большой палец парит над её пожелтевшим синяком, раскинувшимся на бедре.
— Я хочу тебя! — рычу я, внезапно усиливая давление.
Голова запрокинута назад, из её груди вырывается долгий стон, и, с закрытыми веками, на её лице внезапно появляется выражение экстаза.
— Фентон...
Искра пронзает мне поясницу. Её дыхание неровное. Её плоть трепещет. Теперь она — лишь ощущения.
Наши извращения идеально дополняют друг друга.
— Да, вот так. Это хорошее начало, — шепчу я в ложбинку её шеи.
***
Я выслеживаю и составляю каталог её болевых точек, которые под моими пальцами становятся переключателями страдания одновременно мучительного и восхитительного. Покорённый, садист во мне заворожён.
Как Адама с Евой, Бог, должно быть, вырвал у меня ребро и создал мой идеал, сотворив эту женщину из моих же недр.
— Исключительная, — заявляю я ей, очарованный.
Клянусь, она одна воплощает квинтэссенцию семи смертных грехов. Единственная женщина, которую я заставил прийти, та, которую я теперь желаю препарировать больше, чем любую другую… и самым дурным образом. Она пробуждает мои самые низменные инстинкты.
Искушение почти невыносимое.
Это не просто сексуально, это метафизично. В полном бреду я признаюсь ей:
— Ты очень опасная женщина, Мэри.
— Я прошла... хорошую школу, — бормочет она.
— Я тоже. Мой отец научил меня с малых лет, что нужно бороться за собственное выживание. Он научил меня использовать слабости других, их страхи, их потребности. Он был талантливым воспитателем. Благодаря ему я нашёл свой путь, — признаюсь я.
— У меня никогда не было отца... да и матери тоже...
В конечном счёте, и у меня тоже. Шлюха, которая родила меня, была слишком молода, чтобы заботиться о ребёнке, как говорили. Во всяком случае, она была не слишком молода, чтобы раздвинуть ноги и трахаться с тем, кто служил мне отцом. В депрессии она закончила жизнь на верёвке, бросив меня в змеином гнезде. Я мог бы спасти её или хотя бы дать ей причину остаться. Но я позволил ей сделать это и с удовольствием наблюдал, как она задыхается, а затем опустошается.
— Моё детство... я провела в душных приютах... в гнилых приёмных семьях... и на улице. Я научилась читать людей с чрезвы...чайной точностью... Я интерпретирую других, — продолжает Мэрисса, отрешённо хихикая.
Я протягиваю руку к щиколотке и незаметно вынимаю нож из кобуры.
— Посмотрим. Порази меня. Используй свой маленький мозг и прочти меня.
Она поднимает подбородок и глубоко вдыхает запах моей шеи, издавая одобрительный звук.
— Ты пахнешь... пороком. Всё... что ты говоришь — лишь ложь, — заявляет она, полной грудью вдыхая.
— Не всегда, — возражаю я со смехом.
Она едва заметно вздрагивает, увидев лезвие. Её грудь вздымается короткими, резкими вздохами. Запах страха и пота пропитывает её кожу, создавая самый опьяняющий аромат. Чувствовать себя хозяином судьбы другого человека, знать то, чего она не ведает, знать час её конца и даже решать его — неописуемо.
— О, ну же, ну же, Мэри. Тш-ш-ш, — успокаиваю я её, поглаживая её челюсть. — Я не причиню тебе вреда. Напротив.
Острое лезвие скользит над её ключицей. Я не надавливаю достаточно, чтобы пустить её кровь.
Пока нет.
Мурашки взрываются на её сосках и животе. Я описываю круги вокруг одного из её сосков, а затем прохожусь по нижней части её груди. Я дразню грудь кончиком ножа, в то время как мои губы составляют подробную карту её самых чувствительных эрогенных зон и нацеливаются только на лучшие из них. Она уже не знает, куда деваться.
— Ещё... — умоляет она меня сдавленным голосом.
Трахни её, трахни её, трахни её...
Нет! Я мог бы взять её как угодно и любым способом, но не сегодня. Это не входит в планы. И всё же я терплю адские муки, но упорствую и задерживаюсь с идеальной точностью на участках, вызывающих самые нежные, долгие и, главное, самые заметные содрогания. Каждое моё действие имеет конкретную цель и значение. Мои зубы щиплют и осторожно покусывают её, чтобы не оставить физических следов. Пока её ногти впиваются в мои волосы, её голодное тело берёт верх, и её дыхание превращается лишь в череду отчаянных хрипов. Моё рычание жжёт её кожу, по которой я скольжу. Её бёдра не боятся остроты металла. Напротив, напряжённые, как лук на грани разрыва, они требуют меня.
— Спокойно, красавица, — советую я ей с приглушённым смешком, приподнимаясь.
Кровать слегка поскрипывает. Мои руки хватают её под коленями и широко раздвигают их. Она полностью обнажена, неспособная пошевелиться. Лезвие лениво скользит по внутренней стороне её бедра, не отрывая от неё глаз. Она вздрагивает, когда я задеваю изящные шрамы, которые её украшают. Я не могу не улыбнуться.
Она действительно особенная.
Я наклоняюсь. Моё дыхание щекочет запретный плод, сияющий от желания. Я испытываю нечто ужасно животное: дикую жажду съесть её. Сильнее себя, я легко ввожу язык между её складками, прежде чем исследовать её глубже. Мои губы зажимают её бутон, время от времени покусывая. Горячая и влажная, она тут же вспыхивает. Моё лезвие присоединяется к игре. Как только сталь начинает проникать в её плоть, она с безумной скоростью взмывает к головокружительным вершинам, вцепившись в простыню.