Проповедник (ЛП)

Нельзя рисковать, вдруг она внедрит какую-нибудь прослушку или что-то в этом роде.
— Ладно, — соглашаются они, нервничая, и возвращают мне телефон.
Затем они быстро хватают деньги, даже не потрудившись пересчитать, и тут же залезают в свой «Шевроле», который срывается с места, прежде чем исчезнуть в облаке пыли.
— Ты напугал их до смерти, парень, — отчитывает меня шериф, поправляя шляпу на своих седеющих волосах.
  
Довольный, я демонстрирую свой нож, заставляя его танцевать, поворачивая запястье.
— В этом и была цель, — парирую я со смехом. — «Всё, что может рука…»
— Пожалуйста, Фентон, оставь свои проповеди. Со мной это не работает! — обрывает он меня.
Этот старина Расселл со своими снисходительными замечаниями. Я пристально смотрю на него. Прямой, гордый и триумфальный, его глаза сверкают всей своей чернотой, глядя на меня с самодовольством. Коварная усмешка, растягивающая уголки его губ, вызывает у меня желание искромсать его. Если бы наше сотрудничество не было для меня столь ценным, я бы избавился от него давным-давно. Я терплю его с самого моего мрачного детства. Он уже тогда был прихвостнем того, кто служил мне отцом.
Пастор Граам.
День, когда я устранил его и сверг, стал, без преувеличения, новым рождением. Я открыл для себя ни с чем не сравнимую радость. Воспоминания об этом пробегают дрожью по спине. Это было восхитительно и невероятно одновременно. Чистый выброс адреналина. Я часто задавался вопросом, что доставило больше ощущений — отцеубийство или цареубийство.
— Интересно, что ты задумал?
Я усмехаюсь, убирая нож в ножны на щиколотке.
— Нет, не думаю, что расскажу.
Чувствуя себя неловко, он прочищает горло, прежде чем продолжить. Хотя он и старается выглядеть самоуверенным и решительным, моё присутствие неизменно вызывает в нём тревогу.
— В любом случае, что бы это ни было, если всё пойдёт наперекосяк, я не смогу прикрыть тебя на этот раз, — информирует он меня, возвращаясь к основной теме.
— Думаю, мы уже установили правила. Твоя роль заключается лишь в том, чтобы закрывать глаза и помалкивать, как обычно, и получать свой куш. Ничего больше, — требую я, выпрямляясь.
— Ты спятил, парень! Торговля опиумом и оружием — это ещё куда ни шло, но теперь речь идёт о федеральном агенте! Это безумие!
Он меня достал.
Я принимаю суровое выражение лица.
— У тебя больше нет для меня новых эпитетов? Вот, например: извращенец. Жестокий. Больной. Псих. Они вполне подходят к тому мнению, которое ты всегда обо мне имел, не так ли?
— Это и многое другое, парень. Уже в детстве ты не внушал мне ничего хорошего.
Я кратко смеюсь.
Этот старый хрыч считает себя лучше меня?
— Что ж, мой дорогой Расс, будем надеяться, что ты проживёшь достаточно долго, чтобы увидеть всю полноту моих граней, — отвечаю я, давая ему понять, что ему лучше выполнять мои приказы.
Моё едкое замечание заставляет его побледнеть.
— Ладно! Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — бормочет он, нервно вертя в руках шляпу.
Я смотрю на него. Пришло время ему убираться. Настороженный, положив руку на кобуру, он улавливает намёк и тяжёлыми шагами направляется к своему автомобилю, не добавляя ничего больше. Когда я уже подхожу к своему пикапу, чтобы покинуть территорию, меня окликают:
— Фентон!
Я оборачиваюсь и вижу Гэри, одного из последователей, который бежит ко мне.
Чёрт побери!
Охваченный раздражением, я с огромным трудом сдерживаюсь, надевая подходящее случаю выражение лица, и восклицаю:
— Чем могу помочь?
— Я видел машину шерифа? Ты что-нибудь слышал о Сюзи? — спрашивает он с беспокойством.
Желчь обжигает мне трахею. Его слова, сочащиеся благими намерениями, вызывают у меня тошноту. Этот молодой придурок влюбился, и я не предвидел, что это создаст проблемы. Его настойчивое желание узнать, где она находится, может посеять смуту в общине. Убрать его было бы просто, но двух агнцев меньше в стаде показалось бы подозрительным и навредило бы делу.
— Пока нет. Расселл продолжает расследование, — лгу я серьёзным тоном, переполненным лицемерием.
— Она что-нибудь говорила тебе в тот день, когда вы виделись в последний раз?
Я делаю паузу и притворяюсь, что размышляю.
— Не помню. Ничего особенного. Во всяком случае, ничего, что бы меня поразило, — наконец отвечаю я с безразличной гримасой.
— Ты думаешь, она вернулась домой?
Нет, в это мне верится с трудом.
— Понятия не имею. Я связался со всеми, о ком мог подумать, чтобы они помогли нам, а Расс заверил меня, что я не могу официально заявлять о её исчезновении в полицию округа раньше завтрашнего вечера.
— Ты думал о том, чтобы съездить туда? Мне кажется, это хорошая зацепка.
Он меня бесит.
— Возможно, но если она не вернётся, тебе придётся с этим смириться и принять, — провозглашаю я, симулируя глубокую печаль.
— Она не имеет права уходить от нас без объяснений, — возмущается он, смотря на меня в недоумении.
Он действительно начинает действовать мне на нервы. Я стискиваю зубы и с трудом подбираю нужные слова, сдерживая убийственное побуждение, которое он во мне вызывает.
— Знаю, правду тяжело слышать, но уважай её выбор, — вздыхаю я, с любовью кладя руку ему на плечо, тогда как я желаю разорвать его на куски.
Он, кажется, колеблется и ждёт продолжения. Я даю себе краткую передышку для размышления.
Что я забыл? Чёрт! Ах да!
Я стараюсь изобразить самую правдоподобную улыбку. В конце концов он сдаётся:
— Да, ты прав, как всегда.
Заметка себе: никогда не забывать приклеивать эту чёртову сострадательную улыбку к своим губам.
— Ладно, я пойду поброжу поблизости, на всякий случай. Передаю тебе бразды правления до моего возвращения.
— Конечно, Фентон. Полагайся на меня.
Я киваю, поворачиваюсь к нему спиной и закатываю глаза. Обманывать людей так просто, что это даже наскучивает.
По дороге в Даллас в моём сознании мелькает образ Сюзи. Мне бы хотелось увидеть в её взгляде отречение, покорность в последние секунды, после ожесточённой борьбы за свою жизнь, которая принадлежала мне, а затем самоотдачу, принятие, когда она отдавала мне своё существование.
Уступит ли мне Мэрисса в свою очередь? Покорится ли моей воле?
Она должна!
Она подарит мне те неповторимые мгновения, которых я ищу. Безнравственность и физическое разложение, в которые я буду постепенно погружать её, обретут подобие безумия. Она отдастся ради моего величайшего удовольствия. Добровольно или силой.
 *** 
Мэрисса
Команда судмедэкспертов увезла тело и опечатала комнату допросов. Жёлтая лента очерчивает запретную зону. В полном разгаре кризисной ситуации, сложив руки, сидя за своим столом, я смотрю на Уоллеса, который размышляет. Он — парень, на которого можно положиться. Мы — полные противоположности. Я — методична и порывиста, тогда как он — вдумчив и флегматичен. За год мы идеально дополняем друг друга и со временем даже научились более-менее ладить и высекать искры. Однако сейчас, освещённые с двух сторон лампами, мы находимся в полной темноте. Шестерёнки моего мозга работают на полную мощность в ожидании вердикта начальства после произошедших событий.
Они уже в полной боевой готовности.
Слышны голоса, собравшиеся в соседней комнате, приглушённые матовой стеклянной дверью, на которой красиво выделяются золотые вставки гордой эмблемы ФБР и его девиз: «Верность, отвага, честность». За ней идёт оживлённая дискуссия, в которой иногда улавливается моё имя, но не более того.
  
— Думаешь, они боятся судебного иска? — спрашивает меня Уоллес, вырывая меня из размышлений.
Именно этого яростно требовали родители Сюзан Тревор, узнав, что их дочь, чудесным образом найденная, покончила с собой в нашем отделении. К сожалению, их законный гнев не увенчается успехом.