Лекарка без диплома и маг в нагрузку (СИ)
Лекарка без диплома и маг в нагрузку
Глава 1. Я вообще-то на экзамен шла
Лена Ветрова ненавидела гололёд примерно так же сильно, как экзамены, несвежий кофе в автомате и коммунальщиков. Последних — особенно.
— Ну как можно, — бормотала она, вжимая голову в плечи и мелкими шажками продвигаясь к остановке, — как можно вообще ничего не сделать? Ну посыпьте вы песком, ну ради всего святого! У нас тут не тропики, у нас средняя полоса, зима каждый год, это не сюрприз, это сезонное явление!
Автобус показался на горизонте. Лена прибавила шагу. Экзамен начинался через двадцать минут, а профессор Глущенко не прощал опозданий. У него была теория: если студент не может прийти вовремя на экзамен, то как он собирается вовремя приходить на работу, а если он не собирается вовремя приходить на работу, то какой из него вообще врач. Лена теорию уважала. И торопилась. Зря. Каблук предательски скользнул по льду, правая нога уехала вперёд, левая осталась на месте, конспект по фармакологии взлетел в воздух, как подстреленная птица, и Лена, описав в воздухе красивую, почти балетную дугу, встретилась спиной с асфальтом. В голове всплыло красивое слово «амиодарон» И Лена провалилась в темноту.
Сознание возвращалось неохотно, мелкими порциями, будто кто-то наливал его в чашку через очень мелкое ситечко. Сначала Лена почувствовала спину. Она лежала на чем-то твердом, не очень-то гостеприимном.
Потом — запахи. Лена принюхалась, не открывая глаз. Полынь. Тысячелистник. Ромашка. Ещё что-то горьковатое, терпкое, древнее. Так пахло в бабушкином чулане, куда ей запрещали заходить, но она всё равно заходила, чтобы понюхать пучки сушёной мяты.
— Странно, — подумала Лена. — Я думала, в реанимации пахнет иначе.
Она открыла глаза.
Увидела тёмные балки под потолком, пучки засушенных трав, глиняную печь в углу и пол, на котором лежала.
— Бред, — уверенно сказала Лена и снова закрыла глаза. — Очаговый. Или объёмный процесс. Я ударилась головой, у меня гематома, и теперь мой мозг показывает мне «деревенский фэнтези-канал».
Она закрыла глаза. Где-то рядом завозились.
— Ишь ты, лежит. Разлеглась. А мне, значит, тащи её теперь. То отвар разольёт, то зелье перепутает, то вообще грохнется, как мешок с картошкой. И ведь не спросила, надо мне это или нет. Пусть лежит где лежит. Может, оклемается. — голос был молодой, но ворчал с интонациями столетнего деда.
Лена очень старательно делала вид, что она — мебель. Она — не человек. Она — лавка. Она всегда была лавкой. У лавки нет сотрясения, у лавки нет галлюцинаций, у лавки всё хорошо. Кто-то тяжело вздохнул, заскрипел половицами, приблизился, и вдруг Лена почувствовала, как её хватают под мышки и начинают тащить.
— Ой, всё, — сказала Лена вслух и открыла глаза.
Тащил её подросток. Лет пятнадцати, максимум шестнадцати. Тёмные волосы собраны в хвост, лицо тонкое, острое, бледное, глаза — большие, миндалевидные, неприлично красивые. И уши. Уши были остроконечными. Не косплей, не бутафория. Пластика что ли? Очень странные представления об эстетике. Настоящие, живые, эльфийские уши — с плавным изгибом, чуть розоватые на кончиках. Подросток замер, когда Лена открыла глаза. Замерла и Лена. Они смотрели друг на друга, и тишина в избе становилась всё гуще и тяжелее.
— Ты… — начал подросток.
— Ты… — начала Лена.
Они замолчали.
Подросток всё ещё держал её под мышки. Положение было неловким и совершенно не соответствующим ни одному протоколу оказания первой помощи, который Лена учила.
— Пусти, — сказала Лена.
Подросток разжал руки. Она с глухим стуком осела обратно на пол, посмотрела на свои руки. Руки были чужие. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Без следов многолетнего мытья рук перед операционной. «Бред продолжается.» — Подумала Лена.
— А ты, — ответила Лена, потому что она была студенткой-медиком, привыкшей работать в условиях стресса и принимать решения быстро, даже если мозг только что упал с лестницы и теперь пытается собрать себя по частям, — не похож на санитара.
Эльф моргнул.
— Что?
— Уши, — Лена показала пальцем в район своей головы. — Торчат. Шапочка где?
Подросток открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Я эльф, — сказал он тоном, каким обычно говорят «я принц Уэльский, между прочим».
— Я вижу, — кивнула Лена. — И что, эльфы не носят шапочки?
— Нет, — эльф явно чувствовал, что разговор пошёл не туда, но не понимал, куда именно. — У нас есть магия.
— А у нас есть СанПиН, — парировала Лена. — И знаешь, он надёжнее.
Эльф смотрел на неё так, будто она только что предложила лечить перелом заговором от бородавок.
— Ты сошла с ума, — констатировал он. — Окончательно. Бесповоротно. Наставник говорил, что у тебя неустойчивая психика, но чтобы настолько…
Он сел на лавку напротив, уронил голову в ладони и закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя трагедию вселенского масштаба. Лена воспользовалась паузой, чтобы оглядеться. Изба как изба. Бревенчатые стены, деревянный пол, большой стол, заваленный какими-то склянками и пучками трав. Печь, у которой явно грелись коты — три штуки, все рыжие, все с независимым видом. И на лавке, в углу, под льняной простыней, кто-то лежал. Лена сглотнула.
— Послушай, — сказала она осторожно. — А где…
Она не успела договорить. Потому что в голове что-то щёлкнуло. Она увидела это не глазами. Скорее — внутренним зрением, тем самым, которое включается, когда закрываешь веки и смотришь в темноту, а там начинают плавать цветные пятна. Только пятна сложились в картинку. Старик — тот самый, с лавки, только живой — стоял напротив девчонки. Худой, остроносой, со светлыми косами и испуганными глазами. Лиррэ, — всплыло откуда-то. — Её звали Лиррэ. Старик взял руки девчонки в свои. Свет пошёл от его ладоней — тёплый, золотистый, совсем не страшный. Девчонка всхлипнула. Старик улыбнулся. А потом свет хлынул в неё, и видение оборвалось.
Лена моргнула. В груди всё ещё гуляло эхо чужой магии, чужой боли, чужого прощания. Она знала это имя — Лиррэ. Знала, как пахнут её волосы (полынью, всегда полынью, потому что наставник считал, что это отгоняет моль от лечебных трав). Знала, что она левша, но резать учили правой. Знала, что она боялась мышей, но скрывала это три года, пока наставник не принёс в избу кота и не сказал: «Это Тишка, мышей ловить, на печи спать, хозяйку охранять». Знала, что Лиррэ сегодня утром упала замертво, а очнулась уже она, Лена.
— Ох, — сказала Лена и села на лавку, потому что ноги перестали держать.
Стоп. Лена замерла и осторожно, почти с суеверным страхом, прислушалась к себе. Голова не болела. Ноги-руки на месте. Возраст — ну, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. Спина не ноет, колени не хрустят, поясница не напоминает о пяти часах в анатомичке. Она медленно выдохнула.
— Ну, — сказала она тихо, — могло быть хуже.
Она могла очнуться в теле столетней карги, у которой через два года плановое отключение от жизнеобеспечения. Или в теле мужика. Или вообще не очнуться. А тут — молодость, здоровье, и, судя по тонким пальцам, никакого артрита. Плюс специальность. Ну, почти. Лена вот уже пятый год училась лечить людей. Таблетками, скальпелем, иногда правильным словом. Здесь судя по пучкам под потолком лечили травами и заговорами. Но база-то одна: пациент не должен умереть.
— Ладно, — сказала Лена уже увереннее. — Ругать судьбу не будем. А то ещё обидится и подкинет чего похуже. Например, дракона. Или свекровь.
Кот на печи согласно моргнул.
Глава 2. СанПин или магия?
Дверь распахнулась, и в избу ворвалась тётка в платке, с красным лицом и решительным взглядом.
— Очнулась? — рявкнула тётка, глядя на Лену. — И то хорошо. Дед-то преставился, царствие ему небесное, ты теперь за главную. Иди, там мужику плохо, вторые сутки мается, а вы тут сидите!