Лекарка без диплома и маг в нагрузку (СИ)

Лена моргнула.
— Что, простите?
— Мужику, — терпеливо повторила тётка, — плохо. Живот крутит, кровью ходит. Дед всегда его отваром поил, а деда нет, ты теперь лекарь. Иди лечи.
Эльф поднял голову и посмотрел на неё с ужасом.
— Что с пациентом? — спросила Лена у тётки, вставая с лавки и чувствуя, как подкашиваются колени.
— Так я ж говорю: живот крутит, кровью ходит, уж который день…
  
— Температура?
— Чего?
— Горячий? — переформулировала Лена.
— Да вроде нет, не жаловался…
— Цвет кала?
Тётка поперхнулась.
— Чего?
— Кал, — терпеливо повторила Лена. — Кровь алая или тёмная, сгустками?
Эльф, забыв про свою трагедию, смотрел на неё во все глаза. Кажется, такого медицинского опроса деревня ещё не знала.
— Алая, — выдохнула тётка. — Сгустками. И слизь.
— Геморрой, — вздохнула Лена. — Острый тромбоз, скорее всего. Запустили, товарищи дорогие.
Она оглядела избу.
— Вода кипячёная есть? Чистые тряпки? Мыло?
— Мыло? — переспросила тётка таким тоном, будто Лена спросила, нет ли у неё завалявшегося драконьего глаза. — Зачем тебе мыло?
— Руки мыть, — отрезала Лена. — И инструменты. И вообще всё, до чего дотрагиваюсь.
— Это зачем же? — тётка явно подозревала какую-то тёмную магию.
Лена глубоко вздохнула. Она проспала эту главу? Нет, кажется, она вообще попала в другую книгу.
— Затем, — сказала она, — что если я грязными руками полезу в задницу пациента, у него начнётся сепсис, и тогда лечить будет некого. Давайте мыло.
Тётка икнула. Эльф достал откуда-то небольшой блокнот и, не веря своему счастью, записал: «Сепсис. Задница пациента. Спросить позже».
— Мыло у бабки Марфы есть, — растерянно сказала тётка. — Она хозяйственное варит, но говорит, что оно для стирки, а не для людей…
— Несёт бабка Марфа чушь, — оборвала Лена. — Тащите.
Тётка выбежала. Лена посмотрела на эльфа.
— А ты чего сидишь? — спросила она. — Воду кипяти. Много. И чистую ткань найди. Лучше белую, если есть. Нет — любую, но прокипяти.
— Я — ученик лекаря, — холодно сказал эльф, — а не прислуга.
— Ты — мой ученик, — поправила Лена. — С сегодняшнего дня. Или у тебя другие лекари на примете есть? Давай договоримся. Твой наставник умер. Это плохо. Но он успел впихнуть в мою голову всё, что знал сам, и теперь я — единственное, что у тебя осталось от трёхсот лет лекарской традиции. Ты можешь называть меня недоразумением, можешь считать, что я самозванка, можешь записывать в свой блокнот все мои идиотские советы про мыло и кипячёную воду.
Она сделала паузу.
— Но если ты сейчас не принесёшь воду, мужик с геморроем истечёт кровью, и мы потеряем пациента. А я не для того пять лет в меде отпахала, чтобы наблюдать, как люди умирают от того, что какой-то эльф постеснялся запачкать ручки.
Эльф побелел. Потом покраснел. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в сторону печи. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.
— Это варварство, — сказал он дрожащим голосом.
— Это медицина, — ответила Лена. — А теперь будь добр, кипяти воду. Наставник бы тобой гордился.
Эльф пошёл за водой. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.
— Эй, — окликнула она, когда эльф уже взялся за ковшик. — А тебя как зовут? А то я слегка запамятовала, когда головой стукнулась.
Эльф замер. Не обернулся. Спина у него была напряжённая, прямая, будто он аршин проглотил, и Лена вдруг отчего-то подумала, что он, наверное, очень хочет ответить что-нибудь колкое и унизительное, но дед учил его вежливости, а деда он уважал.
— Тингол, — сказал эльф в стену.
— Тингол, — повторила Лена. — Красивое имя. Пауза.— Очень приятно.
Эльф дёрнул острым ухом и принялся яростно полоскать ковшик, будто от этого зависела судьба мироздания. Лена отвернулась. И замерла. Потому что под простынёй в углу лежал мёртвый старик. Спокойный, с улыбкой на лице — довольный, как кот, который только что сожрал сметану и твёрдо знает, что наказания не будет.
И Лена вдруг поняла, что она — не Лена. Точнее, Лена — это она, конечно. Лена Ветрова, двадцать четыре года, шестой курс лечебного дела, хронический недосып, острая зависимость от кофеина и несданный экзамен. Это всё никуда не делось. Это всё было с ней — воспоминания, привычки, рефлексы, дурацкая манера грызть ручку и разговаривать с котами. Но для этого мира она больше не Лена. Для этого мира она — Лиррэ. Девчонка, которая боялась мышей, путала отвары и мечтала о великой целительской судьбе в большом городе.
Лена посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Руки Лиррэ.
— Ну, здравствуй, — тихо сказала Лена этим рукам. — Будем знакомы.
Она помолчала, разглядывая тонкие запястья, выступающие венки, бледную кожу — такую нежную, будто её никогда в жизни не обжигали кипятком и не резали скальпелем. Не то что Ленины руки — те всё помнили. И ожог от протвиня в двенадцать лет, когда она решила испечь печенье и чуть не сожгла кухню. И шрамик от стекла — разбила пробирку на лабораторной, зашивали в травмпункте, четыре шва. И вечные красные пятна от антисептика. У Лиррэ таких пятен не было. У Лиррэ вообще, кажется, кожа никогда не видела хлоргексидина.
— Ничего, — сказала Лена этим рукам. — Привыкнут. Я тебя быстро испорчу.
Она сжала пальцы в кулак и разжала. Послушные, тонкие, сильные. Непривычно лёгкие — без груза сорокачасовых дежурств и бесконечных конспектов. Интересно, сколько Лиррэ было лет? Семнадцать? Восемнадцать? По меркам Лениного мира — совсем девчонка. Только школу закончила. А теперь в её теле — Лена. Которая уже и практику в хирургии проходила, и морги не понаслышке знает. Которая видела смерть достаточно близко, чтобы не бояться её, но достаточно редко, чтобы каждый раз злиться. Которая уже никогда не вернётся домой. Лена помолчала.
Где-то в углу Тингол гремел ковшиком и, кажется, тихо бубнил себе под нос что-то про варварство, невежество и сумасшествие. Коты на печи переглядывались и явно ждали, когда же уже дадут поесть. В избе пахло травами, деревом и ещё чем-то горьковатым — то ли дедовым отваром, то ли самой смертью.
— Ладно, — сказала Лена вслух. — Значит, так.
Она подняла голову и посмотрела на пучки трав под потолком. Тысячелистник, зверобой, ромашка, полынь. Она уже знала их названия — и земные, и местные. Знала, от чего помогают, с чем смешивать, в какой фазе луны собирать. Знала, какой отвар заживляет раны, а какой — просто вкусный. Это дед постарался. Впихнул в неё триста лет лекарского опыта, даже не спросив, готова ли она, хочет ли она, есть ли у неё вообще аллергия на полынь.
— Спасибо вам, — сказала Лена мёртвому старику. — За знания спасибо.
Старик, естественно, ничего не ответил. Лежал себе с улыбкой, довольный, как сытый кот. Лена вздохнула.
— Тингол, — позвала она, не оборачиваясь.
Эльф дёрнулся, будто его током ударило.
— Что?
— Вода закипела?
Пауза.
— Закипела.
— Неси сюда. Будем учиться мыть руки.
Тингол принёс воду. И это было началом
  
Глава 3. Не подорожником единым
 
Пациента звали Кузьма. Кузьма был мужиком основательным: с бородой, с брюхом, с въевшейся в ладони землёй и с таким выражением лица, будто он пришёл не лечиться, а лично проверять, насколько плохо может быть лекарское дело без деда.
— Ну, — сказал Кузьма, с подозрением глядя на Лену, — Ты что ли лекарка?
— Я, — Лена наматывала на руку бинт, мысленно благодаря деда за то, что в его сундуке нашёлся кусок чистой льняной ткани. Прокипятить, правда, пришлось самой, под ледяным взглядом эльфа, который до сих пор не мог простить ей СанПиН. — Раздевайтесь.
  
— Чего?
— Штаны снимайте, говорю. Осмотр нужен.
Кузьма попятился.
Эльф, сидевший в углу с блокнотом, тихо прошептал: «Они не выживут. Оба не выживут. Я запишу это в дневник как день, когда лЕкарство окончательно сошло с ума».