Хеллоу, Альбион! (СИ)

— Смотри, Граббс. Про нас в «Таймс» пропечатали.
Граббс лениво пробежал глазами колонку и хмыкнул.
— И где ты тут увидел свою рожу, Кокс? «Террористические войска»? Или нет, вот «насиловать своих врагов» — это точно про тебя!
Лёха обиженно ткнул пальцем в строку.
— Ну как же. Вот! «…в сотрудничестве с Королевскими ВВС и прочими частями».
Он выпрямился и довольно добавил:
  
— «Прочие части» — это, между прочим, мы.
Под формулировкой «прочие части» в этом отчёте скромно скрывались Лёха, Граббс, лопоухий стрелок-мальчишка и их «Валрус».
  
Глава 15
 
Ничего личного
 
25 июня 1940 года. Кабинет премьер-министра. Даунинг-стрит, 10. Лондон, Великобритания.
25 июня 1940 года в Лондоне окончательно перестали делать вид, что у ситуации есть приличное решение.
В кабинете Уинстона Черчилля стояла та самая тишина, в которой принимаются решения, за которые потом долго бывает неудобно и о которых стараются не вспоминать вслух.
Черчилль прошёлся по комнате, пыхнул своей неизменной сигарой, остановился у карты и, не оборачиваясь, сказал:
— Мы не можем допустить, чтобы французский флот достался немцам. Мы не имеем права этого допустить.
Никто не возразил. Возражать было некому и незачем.
Так решение и было принято — быстро, сухо и без иллюзий.
27 июня в Адмиралтействе это решение попытались перевести на язык, который можно отправить по радио и не покраснеть.
Адмирал Дадли Паунд сидел над бумагами с видом человека, которому поручили написать письмо старому другу, начинающееся словами «ничего личного».
Он долго подбирал формулировки, вычёркивал слишком прямые слова, добавлял вежливости, снова вычёркивал — и в итоге получил именно то, что и должно было получиться:
Французам предложили не сдаться — нет, разумеется, никто таких грубостей не говорил. Им предложили выбрать.
Можно было остаться благородными союзниками и выйти в море вместе с британцами, продолжая войну. Был вариант уйти в английские порты, где с кораблей обещали снять орудия, а экипажи отправить домой — с благодарностью и без особых иллюзий. Можно было исчезнуть куда подальше — в Вест-Индию, на Мартинику или к американцам, там тихо разоружиться и больше не мешаться под ногами у истории. Наконец, можно было самим утопить свои корабли — быстро, решительно и, желательно, без лишнего шума.
Все варианты были изложены предельно корректно, почти с заботой.
И только между строк, без чернил и подписей, стояла ещё одна строчка — самая короткая и самая понятная:
«Мы очень ценим вашу дружбу, но если вы не согласитесь, мы будем вынуждены вас утопить».
Вежливый английский ультиматум с вполне определённой артиллерийской концовкой.
30 июня бумаги превратились в корабли.
Линейный крейсер «Худ», линкор «Вэлиант» и авианосец «Арк Ройял» вышли в море, собираясь в соединение, которое по британской скромности назвали просто — «Соединение H».
Командовать этим всем назначили адмирала Джеймса Сомервилла — человека разумного, спокойного и, по общему мнению, наименее подходящего для стрельбы по вчерашним союзникам.
1 июля из Лондона в Гибралтар ушла радиограмма.
Она была составлена с той характерной британской аккуратностью, при которой самые неприятные вещи формулируются максимально корректно.
Сомервилл прочитал её дважды, потом ещё раз, словно надеясь, что между строк появится что-нибудь вроде «если это возможно, постарайтесь никого не убивать».
Между строк, однако, ничего не появилось.
— Отправьте запрос в Адмиралтейство, — мрачно произнёс Сомервилл.
В Лондоне к его радиограмме отнеслись с военно-морским пониманием.
Сомервилл, оставаясь безупречно вежливым, между строк вполне определённо просил не оставлять его один на один с таким решением и, по возможности, подкрепить его приказом, который можно будет показать и французам, и, если понадобится, потомкам.
Вместо очередной радиограммы подготовили пакет. Тяжёлый, аккуратно прошитый, с плотными листами внутри и залитый сургучом так основательно, словно прочность печатей могла придать дополнительный вес самим словам.
В Портсмут курьер из Адмиралтейства добрался под утро. Лётчика, штурмана и стрелка, только что вернувшихся с трёхчасового патрулирования над Ла-Маншем и едва успевших растянуться по своим койкам с тем редким, почти счастливым чувством усталости, выдернули без всяких церемоний.
Подняли, поставили на ноги и, не давая толком прийти в себя, отправили — в темпе, который в войсках почему-то неизменно называют вальсом — с тяжёлым, засургученным пакетом, явно слишком важным, чтобы его можно было доверить кому-нибудь другому.
01 июля 1940 года. База гидроавиации Фалмут, Англия.
Они плюхнулись в Фалмуте с тем характерным всплеском, после которого вода ещё долго шипит у бортов, а мотор, обиженно покашляв, наконец затихает.
Гидробаза Берегового командования ВВС приняла их, к удивлению Лёхи, без лишних вопросов, и, пока «Валрус» лениво покачивался у причала, Лёха с Граббсом и мальчишкой-стрелком Хиггинсом успели провернуть главное дело любого дальнего перелёта — как следует позавтракать.
Кафе у порта оказалось на редкость приличным. Завтрак, разумеется, за счёт Кокса, прошёл с таким размахом, который у британцев обычно вызывает лёгкое внутреннее беспокойство.
— Трескай как следует, пока есть возможность, — Граббс по-отечески подкладывал лучшие куски мальчишке, — а то вон уши просвечивают на ветру.
Граббс, впрочем, начал беспокоиться чуть позже.
Когда после заправки к самолёту подкатили бочку.
— Кокс! Эти явно твои штуточки! Я сразу скажу, — мрачно заметил он, наблюдая, как эту радость в двести литров пытаются впихнуть в «Валрус», — это плохая идея.
— Потому что я хозяйственный, — улыбаясь, ответил Лёха, разглядывая хорошо простимулированную процедуру.
Бочку впихнули на пассажирские места, уложив на днище.
Следом появился ручной насос.
Самолёт от этого как-то немного осел и стал выглядеть так, будто его только что уговорили взять на борт ещё парочку незадекларированных пассажиров.
— Прекрасно, — продолжил Граббс, сидя на бочке и раскуривая свою утреннюю сигару. — Теперь мы не летающая лодка, а плавучий бензовоз его Величества. Осталось только повесить табличку «курить запрещено», и можно выходить на пенсию.
Хиггинс с интересом разглядывал насос, явно прикидывая, кого из них троих заставят им работать.
Лёха тем временем уже проверял самолёт, готовясь к взлёту.
Через несколько минут мотор снова заголосил, вода побежала под поплавками, и нагруженный «Валрус» нехотя оторвался от поверхности.
Они взяли курс на юго-запад — в Атлантику, в Западные подходы, туда, где где-то в сине-серой воде Бискайского залива их должен был ждать эсминец Его Величества «Саладин».
01 июля 1940 года. Небо над Бискайским заливом, Анлантика.
— Хью! Давай, вызывай, — крикнул в рацию Лёха, в очередной раз оглядывая горизонт.
Вот уже два с лишним часа их «Валрус» неторопливо полз над синей водой Атлантики. Слева, на самом горизонте, остался французский Брест, захваченный немцами, где-то далеко впереди должна была маячить Испания, а пока же вокруг простиралось бесконечное море.
Мальчишка-стрелок пристроился у рации, наушники сползли на одно ухо, палец замер над ключом. Он на секунду задержал дыхание, потом коротко и чётко застучал:
«Saladin, Saladin, de Cox-3. QTF? K».
В переводе от Граббса их позывной звучал как «самолёт Кокса и три мудака».
  
В эфире зашипело. Лёха ждал, вглядываясь в бесконечную синюю воду за бортом. Граббс, свесившись из носовой турели, беззаботно рассматривал горизонт с таким видом, будто море обязано ему заранее докладывать о неприятностях.
Ответ пришёл сразу — сначала треск, потом чёткий, уверенный почерк радиста.