Хеллоу, Альбион! (СИ)

Хиггинс замер, слушая, потом быстро начал записывать карандашом в блокнотик, пристроенном на коленке.
— Слышим их, сэр, — мальчишка поднял голову. — Дают пеленг на нас — сто восемьдесят пять. Повторили дважды.
— Хорошо. Давай им наш курс и спроси их положение. И скажи, что нам нужно топливо.
Мальчишка снова склонился над ключом. Теперь он работал быстрее, увереннее.
Ответ пришёл не сразу. Несколько минут Хиггинс вслушивался в треск эфира, наконец схватился за карандаш и стал быстро царапать. И с каждой секундой лицо у него становилось всё более вытянутым.
  
— Сэр… — сказал он наконец. — Говорят: «Контакт. Подводная лодка к западу. Ухожу в атаку».
Он замолчал, прислушался.
— Ещё… «Удачи».
В эфире снова остался только шум.
Граббс, до этого мирно сопевший в носовой турели, поперхнулся воздухом и вылез в кабину.
— Удачи, — повторил Хиггинс. — Конец связи.
В кабине повисла тишина. Слышно было только, как ревёт двигатель.
Лёха потёр переносицу, усмехнулся и произнёс:
— Ответь: «Понял. Удачной охоты».
Хиггинс коротко отстучал ответ. Через минуту в наушниках щёлкнуло:
— «Принял. Всего хорошего», — ответил мальчишка.
Граббс выбрался из турели, потянулся и с мрачной деловитостью оглядел бочку и насос.
— Кокс! Мы можем до Ла-Коруньи попробовать, на соплях, может, и долетим. Но, скорее всего, не долетим — ветер под углом, скорее встречный. Или садимся на воду и будем качать твою бочку, раз уж флот занят своими такими важными делами.
Лёха двинул штурвал, и «Валрус» пошёл на снижение. До горизонта — ни дыма, ни мачты.
Только синяя, до рези в глазах, вода и такое же безмятежное небо.
01 июля 1940 года. Бискайский залив, Анлантика.
Они сели не в море, а в то, что в Бискайском вежливо называют «небольшой волной».
«Валрус» шлёпнулся тяжело, подпрыгнул, ещё раз шлёпнулся и, обиженно фыркнув брызгами, остался болтаться на крупной океанской волне. Вокруг было всё то же бесконечное пространство воды, только теперь оно имело дурную привычку ритмично двигаться.
— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая бескрайнюю серую воду во все стороны, — красота. Ни души. Ни корабля. Ни берега. Одна бочка бензина и три идиота посреди Бискайского залива.
Бочку вытащили, закрепили, насколько это вообще возможно в лодке, которая решила жить собственной жизнью. Шланг упрямо выскальзывал из рук, насос скрипел усталым звуком, будто собирался развалиться прямо в руках товарищей.
— Давай, — скомандовал Лёха, вставляя конец шланга в заливную горловину бака и балансируя на верхнем крыле.
Мальчишка взялся качать. Через несколько минут он уже выглядел человеком, который многое переосмыслил в этой жизни.
Минут через десять Граббс сменил мальчишку на насосе.
— Двести литров, — мрачно заметил Граббс, — это не объём, это закалка характера.
Волна пришла сбоку, «Валрус» качнуло, и шланг попытался сбежать, бензинчик плеснул вниз, Граббс не смог промолчать.
— Кокс, я тут скоро сам бензином блевать начну!
— Терпи, — Лёха держал шланг, стараясь, чтобы его не вырвало из горловины при очередном крене. — Представь, что ты в спортзале. Полезно для здоровья.
— Я в спортзал не хожу! Я старый морской дедушка, мне положено пить ром и ничего не делать!
Бензин пах резко, руки скользили, насос жил своей жизнью, а море методично напоминало, что оно здесь главное.
Через двадцать минут Граббс охрип, взмок и, кажется, даже похудел. Бочка опустела наполовину. Лёха махнул рукой:
— Погоди, перекину шланг в другой бак, там ещё место есть.
— В другой⁈ — Граббс аж подпрыгнул. — Кокс, у нас что, два бака⁈
— Два, — спокойно ответил Лёха. — В верхнем крыле. Я думал, ты знаешь.
Граббс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл его на шланг, потом снова на Лёху.
Отдохнувший мальчишка молча снова встал к насосу.
Когда закончили, они, Граббс выпрямился, посмотрел на бочку, потом на океан и философски сказал:
— Я начинаю понимать дезертиров.
— Вставай, ленивый дедушка, полетели, — Лёха уже запускал двигатель.
«Пегас» чихнул, кашлянул и завёлся. «Валрус» разбежался по волнам, тяжело оторвался от воды и полез вверх.
01 июля 1940 года. Ла-Корунья, Испания.
«Валрус» пробежался по воде залива, фыркнул и спокойно порулил к причалам.
— Ну что, — философски произнёс Граббс, разглядывая берег. — Ферроль налево, Ла-Корунья направо.
Лёха прищурился на город, потом покачал головой:
— Ферроль военный. Там нам начнут засовывать паяльники в наши худые задницы и задавать провокационные вопросы.
Он ткнул пальцем чуть южнее:
— Пойдём в Ла-Корунью. Чувствую, там люди более отзывчивые. К красивым купюрам уж точно, — добавил он тише.
На причале их встретили испанские чиновники — аккуратные, настороженные, с тем выражением лиц, с каким встречают чужую авиацию в разгар войны. Лёха спрыгнул на доски, широко улыбнулся и вдруг перешёл на испанский — слегка запнувшись, с небольшим акцентом, но уверенно, с напором, словно всю жизнь этим занимался. Через пару секунд язык вспомнился и полился с его разгульным андалусийским акцентом, приводя в удивление северян.
Испанцы переглянулись, потом старший улыбнулся и ответил, а второй уже откровенно развёл руками — мол, ну и что делать с таким приятным господином.
Граббс стоял чуть в стороне и успел заметить, как в процессе разговора несколько аккуратных купюр фунтов стерлингов ненавязчиво перекочевали из руки Лёхи в руки принимающей стороны.
После этого разговор сразу стал куда более дружественным и конструктивным.
— Кокс, — тихо спросил он, когда всё уже было решено, — а где ты так наблатыкался по-испански?
— Я умный и талантливый, — без тени сомнения ответил Лёха.
Их отбуксировали к небольшому танкеру. Заправка началась неторопливо, с испанской расслабленностью. Лёха стоял рядом, нюхал бензин, хмурился, задавал вопросы, часть которых понимали, часть — делали вид, что не знают, о чём идёт речь.
— Ладно. Будем считать, что это нормальный бензин.
Когда они закончили, «Валрус» снова вывели на воду. Двигатель заурчал, лодка разогналась, оторвалась от водной поверхности и, набирая высоту, легла на курс к Гибралтару.
Вечер 01 июня 1940 года, HMS Hood, вход в Гибралтарский пролив напротив Танжера.
«Худ» развернулся резко, с той самой уверенной наглостью большого корабля, которому море положено по самому факту его существования. За кормой легла тёмная полоса относительно спокойной воды.
— Вот туда и сядем, — сказал Лёха, как будто речь шла о скамейке в парке.
«Валрус» пробежался по гладкой дорожке, фыркнул и, поработав винтом, подполз к борту крейсера, над которым уже торчала стрела крана. Наверху, вдоль поручней, собралась свободная публика — моряки стояли, перегнувшись, как на представлении.
— Ну, — мрачно заметил Граббс, — сейчас начнётся свинячий цирк.
И цирк не заставил себя ждать.
Хиггинс, бледный, но решительный, выбрался на верхнее крыло. На нём, конечно, висел страховочный ремень, который внушал доверие примерно как обещание политика. Держаться ему было не за что — только ветер, брызги и собственное упрямство.
Сверху спустили тонкий трос. Он болтался перед носом мальчишки, пытавшегося его поймать, как издевательство.
— Лови! Обезьянка! — крикнули с корабля.
— Козлы мокрожопые! Ракушки от задницы отскребите, а потом советы давайте! — крикнул в ответ Хиггинс, понабравшийся воспитанности от Граббса, пытаясь не смотреть на винт, который всё ещё крутился где-то совсем рядом.
  
Он поймал крюк, с третьей попытки попал им в проушину и, ругаясь нехорошими словами сквозь зубы, дожал защёлку. Трос натянулся, «Валрус» дёрнулся — и мир окончательно перестал быть устойчивым.
— Есть! — донеслось сверху.