Хеллоу, Альбион! (СИ)

— Опа, — Лёха аж привстал в кресле. — А вот и комитет по встрече нарисовался.
«Кертиссы» проскочили бипланы и тут же закрутили карусель с тройкой «Скьюа», шедшей прикрытием «Суордфишей». Один «Скьюа» срезали почти сразу. Самолёт, дымя, перевернулся и почти вертикально влепился в воду.
— Спасать там некого, — с раздражением высказался Лёха.
Кертиссы проскочили вперёд и полезли вверх, исчезнув из поля зрения. Пару минут «Валрус» висел в синей вышине неба в гордом одиночестве.
  
— Сзади, заходит от солнца! — вдруг заорал Хиггинс, и буквально сразу вслед за этим загрохотал его пулемёт.
Лёха поймал атакующего в зеркале, коротко выругался и, не дожидаясь, пока тот объяснит свои отвратительные намерения подробнее, резко убрал газ, дал ногу и свалил «Валрус» влево.
Самолёт, от рождения не рассчитанный на такие упражнения, обиженно заскрипел расчалками, на мгновение задумался, стоит ли вообще продолжать этот полёт. Но всё-таки поверил командиру и резко перевалился в вираж, почти остановившись в воздухе.
«Кертисс» проскочил мимо, почти зацепив их крылом. На зелёном фюзеляже мелькнула знакомая голова индейца. Та самая, с которой Лёха ещё не так давно летал сам.
— Вот и встретились два одиночества, — зло сплюнул Лёха, помянув нехорошими словами всех политиков мира. — Вот это выверты, только что били немцев вместе, а теперь давим друг друга.
Граббс, в отличие от Хиггинса, не прозевал момент, и «Кертисс» получил вслед длинную, аккуратную и точную очередь.
— У меня ещё ни один не проскочил, — удовлетворённо прохрипел его голос в шлемофоне.
Лёха дал полный газ, сумел подхватить машину и вывел её в горизонтальный полёт. Французский же истребитель, потеряв всякое желание спорить, начал тянуть вниз, к воде. Из кабины вылетела чёрная точка, через секунду над морем раскрылся парашют.
— Ну вот, — бросил в рацию Лёха. — Наш клиент. Граббс, стрелок, готовьтесь. Идём подбирать француза.
— А смысл? — Граббс высказался в своих лучших традициях. — Подумаешь, одним лягушатником больше, одним меньше…
— Смысл в том, — спокойно ответил Лёха, разворачивая машину, — что нам ещё с ними вместе против фашистов воевать.
Купол коснулся воды, перевернулся и с коротким всплеском лёг на поверхность.
«Валрус» сделал круг, мягко плюхнулся на воду и, разбрызгивая волну, с самым деловым видом неторопливо порулил к плавающему парашюту.
Третье июля 1940 года. Море в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.
Француз барахтался в воде, запутавшись в стропах, и, судя по энергичным движениям, пребывал в том состоянии духа, когда человек одновременно рад, что жив, и зол на весь мир.
— Давай, Хиггинс, цепляй его, — скомандовал Лёха, удерживая машину носом к волне.
Хиггинс ловко подцепил парашют багром и подтянул француза к борту. Граббс перегнулся через край, ухватил лётчика за ремень и одним мощным движением, в котором чувствовалась многолетняя практика вытаскивания пьяных сослуживцев из портовых кабаков, втянул его внутрь.
Француз рухнул на пол кабины, отплёвываясь от воды, и первым делом сорвал с головы шлемофон.
— Дерьмо! — выдохнул он, поднимая голову.
Лёха обернулся и замер. С мокрых волос француза стекала вода, на лице застыло выражение крайнего изумления, смешанного с гневом, а глаза были до боли знакомыми.
— Роже? — Лёха даже присвистнул. — Ну и дела…
Роже, бывший ведомый Лёхи, сейчас сидел на полу британского гидросамолёта и смотрел на своего бывшего командира так, будто тот собственноручно поджёг Париж.
— Кокс! Ты! — выдохнул Роже, наконец обретя дар речи. — Вы… вы напали на нас! Мы же вместе воевали! А теперь вы топите наш флот!
Граббс и Хиггинс переглянулись и деликатно отвернулись к своим приборам, сделав вид, что внезапно увлеклись изучением горизонта.
Лёха вздохнул, повернулся к Роже и спокойно, даже с какой-то усталой добротой, сказал:
— Слушай, Роже. Ты меня знаешь. Оправдываться я не умею. Не в моём характере. Ты речь де Голля слышал?
Роже нахмурился, но промолчал.
— Вот ты и думай, — продолжил Лёха. — Что дальше делать? Снять штанишки, нагнуться и отдать вашу прекрасную Францию немцам? Или сидеть и ждать, пока они окончательно решат, что делать с вашими винами и сырами? Или сражаться за Свободную Францию?
Роже открыл рот, чтобы возразить, но Лёха поднял руку.
— То, что ты сейчас видишь, — это трагедия, устроенная тупыми политиками. Если тебе бритиши после сегодняшнего поперёк горла — я тебя понимаю. Тут каждый решает сам. Но знаешь что? Через год-два и Союз, и Штаты вступят в войну с Германией. Без вариантов.
— Русские же за немцев? — вдруг спросил Роже.
Лёха усмехнулся той особой усмешкой, которая появляется у людей, знающих что-то, чего не знают другие.
— Поверь, Роже. Русские будут воевать. И ещё как. — Он помолчал, давая словам улечься. — Там будут ваши лётчики. Можно там летать. Если, конечно, хочешь летать, а не плавать вверх ногами.
Роже сидел на полу, вода стекала с его кожаной куртки, образуя на металлическом полу небольшую лужу. Он смотрел на Лёху, и в его взгляде смешивались злость, обида, недоверие и — где-то глубоко — искра узнавания того самого командира, за которым он когда-то шёл в бой.
Граббс хозяйственно затолкал мокрый парашют под банку и деликатно кашлянул:
— Я, конечно, извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу глубоко личную драму… Но, может, обсудим это в менее мокром месте? А то вон нездоровая суета поднимается.
Лёха фыркнул, протянул руку Роже и помог ему подняться.
— Давай, приятель. Располагайся. Полёт до берега бесплатный, кормёжка не гарантирована, но ромом сейчас штурман с тобой поделится.
— Это с какой стати! — Граббс аж подавился; всё происходящее измельчало и отошло на задний план по сравнению с таким наглым ограблением.
Роже посмотрел на протянутую руку, помедлил мгновение и вдруг усмехнулся:
— Кокс… Ты всегда умел появляться в самый неожиданный момент.
Через пять минут гидросамолёт притормозил на мелководье у пустынного алжирского берега, и один, и так мокрый, лётчик перевалился через борт и плюхнулся в воду.
— Хиггинс, — Граббс кричал на ухо вытащенному из своего гнезда мальчишке, — ты французского лётчика не видел!
— Так он уже утонул! — в честных глазах уроженца Уэльса плескалось незамутнённое изумление. — Только парашют и смогли подобрать!
— Моя школа! — довольно крякнул Граббс. — Ром только хлещет, гад, почище нашего двигателя!
Не прошло и получаса, как «Валрус» снова занял своё место в ложе этого абсурдного театра.
Вечер третьго июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.
Лёха всегда считал, что на «Суордфишах», за их неприхотливость и универсальность прозванных «авоськами», летают люди особого склада — герои и самоубийцы одновременно, с железными яйцами, отсутствием нервов и пренебрежением к собственной шкуре.
Шестёрка «авосек» выстроилась в аккуратный пеленг и, не теряя времени на сомнения, пошла на удирающий «Страсбург», вокруг которого выстроилась плотная свора эсминцев.
Сто тринадцать килограммов бомбы против брони линкора — занятие, мягко говоря, неубедительное. Примерно как пытаться объяснить танку свои намерения при помощи рогатки. Если, конечно, не попасть прямо в глаз начальству — а прикокнуть всё командование на мостике — это уже из области надежд, а не расчёта.
Но британских лётчиков подобные мелочи, как обычно, не смущали.
Они зашли от солнца, спокойно, как на учениях, затем синхронно свалились в пикирование градусов под пятьдесят и сбросили свой смертоностный груз — аккуратно, почти красиво, как будто это было не бомбометание, а показательное выступление.
  
Внизу их выступление оценили и отработали на славу, встретив бурными апплодисментами.
Зенитки «Страсбурга» и его сопровождения заговорили разом, густо, зло и без малейшего уважения к чужому энтузиазму. Небо вокруг «авосек» вдруг наполнилось чёрными разрывами и трассами, и две машины почти сразу получили такие повреждения, что вопрос их возвращения на авианосец снялся сам собой.