Невольный свидетель (ЛП)

Я смотрю вниз по тропинке в поисках поддержки от Брента, но остальные далеко. Отсюда я никого не слышу, а из-за меркнущего света трудно разглядеть тропинку. Меньше чем через полчаса нас поглотит тьма.
Я стряхиваю с себя мурашки и внутренне настраиваюсь против попыток Сид успокоить меня. Я знаю, что должна прекратить это, но тогда это было бы как в любой другой раз, когда кто-то замалчивает одно из её правонарушений. У всякого поступка есть последствия. Если я ничего не скажу, она никогда не узнает.
  
— В любом случае, ты выбрала неудачное время. Тебе не кажется, что другим тоже полагалось знать, что ты планируешь на сегодня — например, Джеффу или Люси? — боже, я уже перехожу всякие границы. — Например, тебе не приходило в голову, что съемки были бы успешнее, если бы фотограф знала, какого хрена она снимает?
Сидни заправляет прядь мокрых волос за ухо, отчего цветочные лепестки осыпаются на землю. Это отвратительно кинематографично.
— Уверена, что фотографии будут прекрасны.
Я скрещиваю руки на груди:
— Даже если ты не собиралась говорить мне, в чём дело, можно было хотя бы предупредить, как хочешь использовать фотографии.
— Я уважаю тебя, Кейт, — Сидни обнимает меня и зарывается лицом в мою шею, но её объятия только сильнее вдавливают влагу и холод мне в кожу.
Мне нужен горячий душ, пушистый халат и немного времени, чтобы решить, что мне делать.
Я бросаю взгляд через плечо Сид на склон холма, поросший тёмными, внушительными деревьями. Воспоминание о том выстреле прокрадывается ко мне, и внезапно у меня пропадает желание находиться в лесу.
— Если правда уважаешь, тогда докажи.
Я поворачиваюсь и топаю по тропинке к своему коттеджу, настолько сильно сжимая подол платья, что оставляю за собой лужи.
— Подожди! — зовёт Сидни, но я уже иду дальше.
Если ей так хочется извиниться, это можно сделать и позже.
  
15. Люси
 
Несмотря на тонкий сухой свитер, который я натянула после съёмок, когда я иду за Джеффом и Нэшем к Логову, зубы беспрерывно стучат. За час с тех пор, как мы были у водопада, температура упала, но тело бесконтрольно дрожит не только от холода — новая боль пронзает меня, от негнущихся пальцев до ноющей шеи и плеч, раскалывающейся головы.
Оглядываясь назад, я понимаю, что сегодня совершенно себя не берегла. Другим и в голову не приходит, насколько опасной для здоровья может быть фотосессия, особенно которая требует пеших прогулок, таскания тяжёлого снаряжения и погружения в почти ледяную воду. В тот момент сегодняшняя фотосессия казалась мне побегом, но теперь я расплачиваюсь за свой упрямый отказ принять реальность той агонией, которая вызывает у меня воспоминания об операции.
Вот и отдохнула…
Вечером я приняла лекарство — три таблетки ибупрофена, которые высыпала себе на ладонь, вместо кое-чего другого, других таблеток, которые я прятала с тех дней, когда у меня рак был в самой тяжёлой стадии, — но оно ещё не подействовало. Когда боль становится такой сильной, хочется только спать, пока она не пройдёт, но я не собираюсь всё путешествие валяться в постели.
— Догоняй, сладкая, — говорит Нэш, беря меня под руку и таща за собой.
На нём чёрная футболка с надписью "Плентифол" на груди, светло-розового цвета, что является смелым шагом после того, как сегодня мы узнали о его и Сид линии по уходу за волосами. Джефф, что неудивительно, носит рубашку на пуговицах, расстёгнутую глубже, чем положено.
В темноте Логово светится, как маяк. Стеклянная стена отбрасывает яркий свет на гребень холма. Изоляция "Ревери" не беспокоила меня при дневном свете, но сейчас я не могу избавиться от ощущения, что мы находимся в миллионе миль от цивилизации, а если что-то пойдёт не так, поблизости не будет никого, кто мог бы помочь.
Когда мы приближаемся, из-за тяжёлой двери Логова доносится музыка, резко контрастирующая с тишиной снаружи. Как будто у здания есть своё сердце, пульс. Когда Джефф распахивает дверь, шум выплёскивается в ночь, сжимаясь вокруг меня, как рука на горле.
Едва я захожу в Логово, как мобильный телефон звенит в кармане, и я испытываю постыдное облегчение. Это больше, чем просто Wi-Fi — это доказательство наличия связи.
"Ты в порядке? — читаю я сообщение от Ника. Отметка времени показывает, что он отправил его несколько часов назад, ещё тогда, когда мы, должно быть, были у водопада. — Я думал, ты напишешь мне, когда доберёшься".
В груди становится больно от его доброты, от его необоснованного беспокойства. Вот он снова присматривает за мной, когда в этом нет необходимости. Мы никогда не договаривались не выпускать друг друга из виду, по крайней мере, насколько я помню, хотя, по общему признанию, это утро было омрачено таким горем, от которого всё расплывается по краям.
Я оставляю его сообщение без ответа и засовываю телефон в карман. Я не заслуживаю его, и мои ответы лишь дадут ему ложную надежду.
Хочется расслабиться и позволить лекарству впитаться в кровь — расслабиться и забыть всё, что я оставила позади. Поэтому я следую за Джеффом на кухню и плюхаюсь на металлический табурет без спинки, который явно был создан для понтов, а не для комфорта.
— Эй, Би, — окликает Джефф Брента, который шарит по кухне, покачивая головой в такт музыке, открывая шкафы и выдвижные ящики. Одежда и косметика по-прежнему разбросаны по комнате, похожей на пещеру, что усиливает моё беспокойство. Вот так Брент наводит порядок. — У тебя была возможность просмотреть новость, о которой я говорил?
Не знаю, какую новость он имеет в виду, но в его голосе слышится раздражение. Он говорит почти… обеспокоенно.
Брент приветствует нас с притворным вздохом:
— Нет, Джефф, у нас сейчас есть дела поважнее.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Тут такая ситуация… — морщится Брент. — С едой.
— Уточни, — выпаливает Джефф.
Брент распахивает ещё одну дверцу шкафа, как фокусник, делающий грандиозное открытие после трюка. Только внутри… ничего.
— Та-а-ак, — говорит он, и этот единственный слог, произнесённый мрачно и с оттенком вины, задаёт тон всему грядущему. — "Ревери" обещали обеспечить нас едой.
Я готовлюсь к "но". Из "Ревери" нас спрашивали о предпочтениях в еде и диетических ограничениях. Я особенно помню, как Брент собирал у нас информацию, чтобы отправить своему контакту в "Ревери". Электронное письмо от него было с пометкой "срочно", хотя я уверена, что у него уже была, по крайней мере, информация от Сид и Кейт.
— Ну и? — спрашивает Джефф.
— Они приготовили… только завтрак, — Брент указывает на корзинку с выпечкой на стойке позади себя.
В корзинку между шоколадным маффином и круассаном втиснуты примерно три смехотворно крошечные баночки одноразового джема. Как будто тому, кто хочет варенья, достаточно всего лишь чайной ложки — на понюхать.
— И это всё? — спрашивает Джефф.
Брент вздыхает и засовывает голову в морозилку, как будто хочет подчеркнуть свою правоту, хотя я подозреваю, что там тоже ничего нет. Кейтлин входит в комнату, когда голова Брента окутана облаком тумана, и все мы пытаемся притвориться, что не умираем от желания узнать, из-за чего они с Сидни поругались. По крайней мере, я предполагаю, что они поругались, учитывая напряжённое выражение лица Кейтлин, когда я в последний раз видела её с Сид. Справедливости ради, свою неожиданную новость Сидни могла бы преподнести с большим тактом — я бы лучше подготовилась к съёмке, если бы знала, что надо особое внимание уделить причёске, и уверена, что Кейтлин тоже смогла бы позировать получше. Но Кейтлин всегда старается рядом с Сид быть звездой, так что вряд ли она будет долго дуться.
  
— Подтверждаю, — говорит Брент, вылезая из морозилки с пустыми руками. — Другой еды нет.
— Прикалываешься? — говорит Джефф без всякого веселья.
— Извините, народ, — Брент поднимает руки в умиротворяющем жесте. — Это моя вина.