Невольный свидетель (ЛП)

Желание защитить себя настолько сильно, что пальцы так и норовят дотянуться до ножа, но вместо этого я провожу руками по бёдрам и шагаю через комнату к Сид.
Я осторожно опускаюсь на колени рядом с её креслом и спрашиваю:
— А ты?
Подавив всхлип, она мотает головой:
— Нам придётся обратиться за помощью.
Я киваю, потому что, конечно, к этому всё и идёт. Но мы ещё не готовы.
  
— Ты насквозь промокла, — я касаюсь подола джинсов Сидни, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, жёсткая ткань влажная ниже колен. — Сначала тебе нужно согреться.
Как будто мысль о холоде только что дошла до неё, она начинает дрожать:
— Примерно так.
Грустная улыбка играет на её губах, когда она переводит взгляд на верхний свет, который совершенно бесполезен без питания.
Неприятно видеть её такой — оптимистка Сид, наконец-то сражённая реальностью того, насколько жестокой может быть жизнь.
В какие-то моменты наших отношений мне хотелось, чтобы она опустилась с небес на землю и поняла, что она… что мы живём в пузыре привилегий. Теперь я даже не знаю, нравится ли мне, что с ней происходит.
— Можно растопить камин, — выдыхаю я и киваю в сторону камина, возвышающегося в центре комнаты — чудовища из грубо отёсанного камня.
Нэш упомянул, что он топится дровами, и это та надежда, за которую я цепляюсь. Если он электрический, то будет дикий облом.
Сид остаётся на месте, пока я осматриваю камин, несколько раз обойдя вокруг него. Хотя с обеих сторон есть решётки (одна выходит на обеденную зону коттеджа, другая — на жилое пространство), открывается только со стороны столовой.
Я отрываю решётку от камня и при этом ломаю ноготь.
Нахмурившись, я бормочу Сид:
— Потом оплатишь мне маникюр.
Она просто моргает, глядя на меня, длинные мокрые от слёз ресницы касаются её щёк.
Иррациональный гнев начинает жужжать у меня под рёбрами. Хочется, чтобы она делала что-нибудь ещё, а не просто сидела здесь. Я знаю, что она в шоке, но она как будто ждёт, что я спасу её, вместо того чтобы сделать что-нибудь и помочь себе самой. С момента своего рождения мне приходилось во всём разбираться самой, чтобы не отставать от остальных членов семьи. Не можешь адаптироваться — остаёшься за бортом.
Это нечестно с моей стороны, но я разочарована в Сидни. Может быть, так с ней поступает весь мир — вписывает её в тот образ, какой, по их мнению, она должна быть, вместо того, кто она есть на самом деле. Невозможно угодить всем, и я прекрасно понимаю, что никому не дано оправдать эти необоснованные ожидания. Но прямо сейчас, когда это важно, она не соответствует безупречной репутации, которую создала себе в Интернете. Что особо обидно, так это желание, чтобы она была компетентной. Хочется представить, что она может спасти себя — и меня тоже. Что стоит попробовать. А когда она вот так ничего не делает, она будто нас бросает.
Когда я отворачиваюсь от неё, во рту появляется кислый привкус. Я протягиваю руку к топке, чтобы проверить, не ощущается ли дуновение ветерка, но не могу точно сказать, поступает ли свежий воздух.
Конечно, не всё так просто.
Поскольку очага нет, я опускаюсь на землю и пытаюсь заглянуть в топку.
— Что ты делаешь? — спрашивает Сид.
Тяжело дыша от усилия, я высовываю голову обратно:
— Проверяю, открыт ли дымоход.
Её губы растерянно изгибаются.
— Если дымоход закрыт, дым не cможет выйти из трубы, и весь вернётся в здание, — поясняю я.
— О…
О… Я прячу голову в топку, чтобы скрыть, как закатываю глаза.
Может быть, мы и первые гости "Ревери", но кто-то определённо разжигал здесь огонь раньше. Слабый запах дыма витает в прохладной каменной трубе, и я практически чувствую, как пепел и сажа проникают в мои поры и портят одежду, которую я натянула, когда Сид встала с моей кровати этим утром.
— Блин, а ещё ты купишь мне новую одежду.
Неважно, что она меня не слышит; в любом случае, мне приятно произносить эти слова.
Вытягивая шею, я смотрю вверх и вижу полоску серого неба над верхушкой трубы.
Меня захлёстывает волна облегчения.
Выскальзывая, я говорю Сидни, что есть шанс согреться — по крайней мере, частичный.
— Где ты всему этому научилась? — спрашивает она.
Воспоминания приходят быстро и отчётливо: палатки, разбитые под звёздным одеялом, братья и отец, сидящие рядом со мной поздно ночью, когда больше нечего было делать, кроме как жарить зефир и ложиться спать. Под чутким руководством отца потрескивает костёр, который я развела своими руками. Сладкий жар пламени на наших лицах, а прохладный воздух ласкает нам спины. Какой дикой я чувствовала себя там, на природе. Какой свободной.
В первый год после второй свадьбы отца нам пришлось довольствоваться "гламурной" поездкой со Сьюзен и Коулом — что-нибудь простое, чтобы Сьюзен привыкла. По секрету, было не так уж страшно спать на настоящей кровати, но мы забыли проверить дымоход в домике, и в итоге дым хлынул в комнату и душил нас, пока мы не потушили огонь и открыли дымоход.
Большая ошибка. У меня несколько дней чесались глаза. Хотя в той поездке я сблизилась с Коулом. Он был достаточно близок мне по возрасту, чтобы не игнорировать меня, как иногда делали старшие братья, и мы быстро обнаружили, что у нас общее чувство юмора, от которого всё казалось лучше — даже волосы, пахнущие походным костром.
Я ничего из этого Сидни не рассказываю. Это слишком личное, чтобы им делиться. Вместо этого я складываю воспоминания всё мельче и мельче, как салфетку, скомканную в кулаке и спрятанную с глаз долой.
— В походы ходила, — вот и всё, что я говорю, но это было нечто гораздо большее. Это был урок выживания.
Приятно сознавать, что я могу позаботиться о себе — по крайней мере, могу разжечь здесь огонь. Однако я не совсем уверена, что ещё может выпасть на мою долю.
— Нам нужны дрова, — объявляю я, но не утруждаю себя приглашением Сид присоединиться ко мне. Прямо сейчас от неё никакого толку.
Я оставляю её там и спускаюсь вниз по лестнице к гаражу, затаив дыхание, чтобы лучше слышать, есть ли кто-нибудь с нами в Логове. Потому что, боже, как жестоко было бы оказаться убитой кем-то, кто подстерегает в засаде, пока я пытаюсь быть героем.
Во рту снова появляется кислый привкус, и я понимаю, что это не отвращение, а страх.
Надо было прихватить нож, когда была возможность.
Поблизости что-то скрипит, один из тех звуков, происхождение которых невозможно точно определить. Возможно, это Сидни над головой.
Это может быть кто-то прямо рядом со мной.
Блин. Я сама себя накручиваю.
Если не буду осторожна, меня парализует страхом, поэтому я загоняю тошнотворный ужас глубоко внутрь и хороню его, как труп.
Я должна пройти через это, и я пройду.
Сердце бешено колотится, я жду, кажется, целую вечность, прежде чем двинуться дальше. Мне нужно добраться до той кучи дров, которую я видела в гараже и к чёрту аллергию. Разжечь огонь, согреть Сид и себя — и прорабатываем следующий пункт плана.
Но когда я, наконец, прокрадываюсь мимо комнаты для медитации и тянусь к ручке гаражной двери, она не поддаётся.
Дверь заперта крепко, как мышеловка.
Блинский. Блин. Нам всё-таки нужна Люси.
  
58. Люси
 
Если меня не впустят, не знаю, что мне делать.
Я снова стучу в дверь, холод и дерево обжигают костяшки голых пальцев. Я пытаюсь позволить Сидни и Кейтлин прийти ко мне, а не врываться и пугать их до смерти. Насколько я знаю, дверь уже не заперта, но если я войду сама, это будет нарушением того хрупкого доверия, которое у нас ещё осталось.
  
Нужно, чтобы меня пригласили.
Но никто не отвечает.
Внутренности сжимаются от ужаса, когда тишина затягивается. Что, если внутри уже произошло что-то ужасное?
Я до сих пор не понимаю, как мы дошли до этого — нас было 6 человек, а теперь всего трое. Мы втроём остались одни, и у нас закончилось все: еда, надежда, время.