Невольный свидетель (ЛП)

— Пытаешься раздеть меня, КейтиКэт? Ты этого добиваешься?
— О, милая, — моя улыбка невольно становится шире. — Ты не представляешь.
  
62. Люси
 
Дверь коттеджа закрывается за мной с приглушенным стуком, и я остаюсь запертой в комнате, которая кажется "слишком" во всех отношениях: тут слишком тихо, слишком молчаливо, слишком холодно.
  
Сквозь стену-окно проникает едва ли достаточно света, чтобы что-то видеть, но когда я поворачиваюсь к тёмной ванной, то могу различить лишь слабое дыхание в темноте. С каждым выдохом я создаю облачка, но в этом нет ничего романтичного.
Здесь ужасно холодно.
Здесь невозможно остаться.
Сердце сжимается от тяжести, но отрицать правду было бы глупо. Сидни оттолкнула меня, и даже если у нас произойдёт чудесное примирение, мы всё равно остаёмся мишенями для тех, кто устраивал нашу "вечеринку".
Здесь нет счастливого исхода.
Я могу ждать, надеяться и забаррикадироваться в своей каюте с единственным жалким маффином. Я могу попытаться наладить отношения с Сидни и Кейтлин и обнаружить, что они на меня злятся.
Что бы мы ни делали, мы в опасности. Это ужасно, но не самое худшее, с чем я сталкивалась раньше. И я не собираюсь сдаваться сейчас.
Это начинается с небольшого покалывания в груди — осознания, которое распространяется и растёт, пока не превращается в решительный рёв. Я справлюсь с этим. Я должна.
С раком я просто выживала, тело работало само. Меня затянуло в подводное течение, и то, что должно было произойти, должно было случиться независимо от того, на какой исход я надеялась.
Они называют это борьбой с раком, но это похоже на битву с самой природой — с чем-то слишком большим и непреодолимым, чтобы справиться с чем-то столь хрупким, как человеческая воля. С раком вы ничего не можете поделать, кроме как надеяться, верить и молиться. Судьбу не перехитришь.
В этой поездке всё по-другому. Я не собираюсь выживать, просто сидя тихо и желая, чтобы опасность миновала. Не тогда, когда окружающие умирают вот так. Где-то там кто-то их убивает, и если я буду умной и смелой, у меня, возможно, появится шанс уйти.
Я так долго не позволяла себе заглядывать в будущее, не позволяла себе думать, что я достойна этого, из-за всего, что я сделала в своей жизни неправильно. Но я устала отрицать, что хочу для себя будущего. Я готова отпустить свою вину и поверить, что где-то там меня ждёт нечто большее.
Я знаю, чего хочу, и теперь мне нужно это выбрать.
Я хочу пойти домой и почесать мягкий, милый нос Гобоя и его висячие уши. Я хочу слышать, как хвост моей собаки стучит по полу, пока я обнимаю Ника и забываю, почему я его оттолкнула. Я хочу поцеловать его и позволить себе любить его, и позволить ему любить себя в ответ, какой бы несовершенной я ни была. Я заплатила епитимью за всё, что сделала неправильно. Я слишком долго существовала в неопределённости. Больше всего на свете я хочу жить. А это значит, что я должна бороться — за себя.
И, блин, я хочу победить.
Свежая решимость наполняет тело, когда я подхожу к своему чемодану и достаю запасную одежду. Лучшее, что я могу сделать, это убраться отсюда и позвать на помощь. Сид и Кейтлин могут ненавидеть меня сколько угодно, пока я знаю, что они в безопасности. Я спускаюсь с горы.
У Брента был гольф-кар, а у меня есть только собственные ноги. Но у меня всё получится. Должно получиться.
Чтобы не замёрзнуть, мне придётся двигаться быстро. Что также означает, что придётся идти налегке.
Напялив ещё несколько слоёв одежды, я отправляю в рот половину маффина и хватаю сумку с фотоаппаратом, чтобы взять кое-что самое необходимое.
Я открываю сумку, чтобы убрать свой мобильный телефон и зарядное устройство, но когда засовываю руку внутрь, что-то кажется не так. Я узнаю свой фотоаппарат на ощупь, и тело покрывается мурашками, когда я достаю его из сумки, чтобы рассмотреть поближе.
Фотоаппарат кто-то побил, корпус сильно помят, а по разбитому объективу пробежала паутина трещин. SD-карту вырвали и разломали надвое.
Что за чёрт?
Я оставила сумку без присмотра, когда мы перетаскивали дрова и когда я искала спички, но зачем кому-то это делать?
Меня охватывает паника, и хочется плакать. Такое чувство, что кто-то ранил моего друга. Я знаю, что это всего лишь камера, но её уничтожение кажется таким целенаправленным и злонамеренным. Если кто-то пытается напугать меня, у него получилось.
Дыхание прерывается от ужаса, когда я кладу камеру на кровать и складываю остальные принадлежности в свободное место в сумке. Сейчас я спешу, бездумно бросаю вещи только для скорости.
Я вижу себя в зеркале, в какое дрожащее месиво я превратилась.
Все это не имеет смысла.
Сидни или Кейтлин? Кейт или Сид? Они единственные, кто сейчас остался. Это сделал кто-то из них. Но если они пытались что-то до меня донести, почему разбили мне камеру, а что-то более очевидное?
После ещё одного прерывистого вдоха разум прочищается настолько, что в него проникает идея. Может быть, дело не в том, что кто-то пытается напугать меня или предупредить. Может быть, на моей камере есть что-то такое, что они не хотят, чтобы я нашла?
Зубы начинают непроизвольно стучать то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от того и другого, и я нащупываю свой телефон. Разломанная SD-карта мне не поможет, но никто не знает, что мой фотоаппарат синхронизируется с телефоном. Если на камере есть что-то компрометирующее, я могу найти это на своём мобильном.
Я разблокирую телефон негнущимися, дрожащими пальцами. Осталось так мало заряда батареи — всего 15 %, чтобы мне хватило на всё, что будет дальше. Я трачу драгоценное время на поиски сигнала, которого, как я знаю, там нет. Затем я открываю синхронизированную папку фотоаппарата и листаю снимки.
Наши выходные разворачиваются в сказочной последовательности: Логово издалека; Кейт, Сид и Джефф у водопада; все мы танцуем в купальниках под первыми снежинками. Затем горный хребет покрылся слоем нетронутого снега. Сквозь голые деревья проглядывает небо. Я на свежевыпавшем снегу, полная надежды.
Я не знаю, что ищу, поэтому заставляю себя рассматривать каждую фотку, даже когда они становятся всё более и более тревожными.
От вида тела Нэша желчь подступает к горлу.
Светящиеся коттеджи прошлой ночью, выстроившиеся в ряд с видом на обрыв, служат краткой передышкой.
А потом коттедж Джеффа; моя кожа блестит от пота.
Я добираюсь до самого сегодняшнего утра и не нахожу того, что мне нужно.
Я даю себе секунду, чтобы поорать в подушку, а потом возвращаюсь.
Опять коттедж Джеффа — катастрофа насилия.
Опять коттеджи, все освещённые в ряд.
Опять… стоп.
То, что прошлой ночью показалось мне прекрасным — яркая линия коттеджей, сияющих на фоне тёмного хребта, — заставляет меня кое-что вспомнить. Возможно, мы случайно оставили свет у Нэша включённым, когда выходили из его коттеджа, но это не объясняет того, что я вижу. Зачем было освещать все 6 коттеджей, если мы размещались лишь в пяти?
Я увеличиваю изображение, пытаясь разобраться в нём. В постобработке можно много всего исправить. Можно сделать так, чтобы переполненный пляж будет выглядеть как пустынное место для медового месяца. Можно устранить дефекты и заставить людей похудеть, а волосы сделать пышнее и гуще. Но всё это происходит после первоначального изображения, первого необработанного снимка.
Моя камера не врёт.
Что-то размазано по окну шестого коттеджа, ближайшего к тому месту, где я стояла прошлой ночью — коттеджа, который вообще не должен быть освещён. Какое-то мягкое и розовое пятно.
  
Брент уезжал за помощью в розовом пальто.
Воздух покидает лёгкие, и мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что передо мной висит матовое облако — ледяное, но далеко не столь холодное, как моя грудь.
Брент вернулся.
А может быть, он вообще не уезжал?