Приключения Мартина Хьюитта
– Теперь напрягите память получше. Не видели ли вы в этой коробке бумаги с восковой печатью?
– О, да, я хорошо помню. Я замечала ее всякий раз, когда открывала коробку, что, впрочем, редко случалось. Это был лист бумаги с красной печатью, потертой и потрескавшейся. Полагаю, это печать какого-то известного человека. В чем дело?
Хьюитт перебирал бумаги одну за одной.
– Кажется, что сейчас ее здесь нет. Вы не видите ее?
– Нет, – изучив бумаги, ответила миссис Мэллетт. – Выходит, что это единственная пропажа. Но зачем они забрали ее?
– Думаю, мы пришли к истокам всей этой загадки. Это печать женщины.
– Что? Я не поняла.
– Миссис Мэллетт, на самом деле тем людям была нужна не табакерка, а печать.
– Табакерка не нужна? Чушь! Разве я не говорила вам о том, что Пеннер просил ее, предлагал купить ее?
– Да, вы говорили, но насколько я могу вспомнить, вы не разу не упоминали о том как Пеннер называл именно табакерку. Он говорил о «священной реликвии», и вы, конечно, решили, что речь идет о табакерке. В анонимных письмах табакерка ни разу не упоминается, но один или два раза говорится о печати, хотя те слова и можно понять образно – словно говорилось о почитаемой вещи. Более того, вспомните о том, как заманив вас в ловушку минувшей ночью, они перестали беспокоить вас как только вы заговорили о табакерке. Все это время они, Рубен Пеннер и другие, охотились за печатью, а вы не желали отдать им табакерку.
– По при чем тут печать?
– Вы никогда не слышали о Джоанне Соускотт? [3]
– О, слышала. Лет двадцать назад она объявила себя пророчицей.
– Джоанна Соускотт объявила себя пророчицей в 1790 году, об этом можно прочесть в любом справочнике по данной теме. Она была малограмотна, и вне сомнений, обманывала саму себя, ведь она искренне верила во все те нелепости, которые напророчила. По ее словам, она должна была стать матерью Мессии, и она была «женой, убежавшей в пустыню», о которой говорится в двенадцатой главе книги Откровение. Она умерла в конце 1814 года, когда у нее было более ста тысяч последователей, хотя в основном это были малограмотные люди. При жизни она продавала сургучные печати – каждая из них обеспечивала своему владельцу вечное спасение. Конечно, после ее смерти большинство ее сторонников рассеялось, но некоторые остались верны ей, веруя что она воскреснет и исполнит все пророчества. Число этих бедолаг постоянно сокращалось, и хотя они пытались воспитывать детей в своей вере, вот уже много лет как данная религия практически исчезла. Как вы помните, вы говорили о том, что мать Пеннера была одержима суевериями, и что ваш дядюшка Джозеф сдерживал ее. Так что теперь все просто. Ваш дядя Джозеф отобрал у нее печать Джоанны Соускотт, ставшую объектом идолопоклонства, но сохранил ее у себя как диковинку. Рубен Пеннер воспитывался в полном соответствии с заблуждениями матери, и для него и тех немногих верующих, что собирались в «Скинии», печать была предметом, ради обладания которым можно было пойти на что угодно. Подозреваю, что к настоящему времени сохранился только единственный экземпляр. Как видите, он пытался заполучить ее всеми возможными способами. Сначала он попробовал обратить вас в свою веру. Затем попытался выкупить ее; как помните, он упоминал что печать принадлежала его матери, но вы решили, что речь идет о табакерке. После этого он со своими друзьями опробовал анонимные письма, и в конце концов, придя к отчаянию они принялись следить за вами, совершили кражу со взломом и похитили вас. Первый обыск дома был неудачным, и вчера вечером они похитили вас при помощи извозчика, вероятно он тоже был одним из них. Когда они похитили вас, оказалось, что вы не желаете отдать им табакерку, так что они снова вломились в ваш дом, на этот раз добившись успеха. Обыскивая дом в первую ночь, они избегали подниматься наверх, ведь там спала горничная. В этот же раз они могли заметить что горничная ушла из дома, и добраться до сундука на чердаке. Полагаю, добившись успеха – об этом говорят обстоятельства. Они начали осматривать обратные стороны гравюр, вынимая их из рамок, но лишь некоторые гравюры подверглись такой обработке. Значит искомый предмет был найден в одной из них, либо же они прервали этот вид обыска, чтобы поискать в другом месте, и на этот раз успешно, так что необходимость осматривать гравюры отпала. Вы заверили меня, что ни в одной из гравюр ничего не было спрятано, так что я тут же предположил, что они нашли искомое в единственном необысканном накануне месте — на чердаке, вероятно среди бумаг в сундуке.
– Но если они нашли то, что им было нужно, то почему они не вернулись и не отпустили меня?
– Потому что в таком случае вы бы увидели, где вас держали. Вероятно, они собирались удерживать вас до наступления ночи, чтобы в темноте усадить вас в кэб и отвезти на какое-то расстояние. Для того, чтобы я не отправился разыскивать вас, они оставили здесь, у вас на зеркале, вот эту записку, – Хьюитт продемонстрировал ее, – она грозит некими последствиями, если я буду действовать. Конечно, они знали, что вы обращались ко мне, увидев как вы входили в мою контору. Теперь же Пеннер не чувствует себя в безопасности. Отказавшись от лавки зеленщика и раздав остатки товара на благотворительность, он исчез, но с сургучной печатью, обладать которой так стремился. Возможно, что он боится не столько наказания, сколько лишиться печати, ведь его странная вера учит тому, что печать дарует ему благодать.
Затем Хьюитт рассказал о чумазом мальчишке и его повозке с углем. Миссис Мэллетт тихо выслушала его, а затем мягко сказала:
– Мистер Хьюитт, меня нельзя назвать сентиментальной, и со мной обошлись самым постыдным образом, и все из-за той печати, если Пеннер действительно добивался именно ее. Но если все было так, как вы говорите, то я склонна простить его. Печать вероятно принадлежала его матери, во всяком случае он так считает, а он отказался от имущества, раздав его бедным и так далее – все эти деяния в духе старых мучеников, если только они совершены во имя веры, пусть и причудливой, хотя он-то думает что его вера правильная (как всякий думает о своей вере). Но ведь вашу версию нельзя доказать? – грубовато добавила миссис Мэллетт.
– Вероятно, – улыбнулся Хьюитт. – Хотя по моему мнению, все указывает на то, что мое объяснение оказывается единственно возможным. С самого начала вам казалось, что он покушается на так высоко ценимую вами табакерку, и вам никогда не приходило в голову что его целью может быть сургучная печать. Взглянув на все со стороны, и обдумав наш первый разговор, я вспомнил о Джоанне Соускотт. Думаю, вы поймете, что я прав.
– Если это так, то как я уже сказала, я склонна простить этого человека. Если хотите, мы дадим объявление что он может ничего не бояться, если его поведение вызвано его религиозными убеждениями, сколь абсурдными они бы ни были.
* * *Той ночью было темнее и туманней, чем предыдущей. Объявление было опубликовано в газетах, но Рубен Пеннер так и не увидел его. Вечером следующего дня проплывавший мимо пирса лодочник задел багром что-то крупное, и извлек его на поверхность. Это было тело утопленника, как выяснилось в последствии, Рубена Пеннера, зеленщика из Хаммерсмита. Было сложно определить, как именно он оказался в воде. Туманными ночами некоторые тонут случайно; но, с другой стороны, самоубийцы тоже могут выбирать ночи потуманнее. Как знать… На теле не оказалось ни денег, ни драгоценностей, а некая бедная женщина в тот вечер получила часы с цепочкой и пригоршню монет от совершенно незнакомого ей человека крупной комплекции. Но это всего лишь слухи, а не полноценные показания. Точно было лишь то, что в руке покойника был промокший лист пергаментной бумаги, чистой, но со старой сургучной печатью, поистершейся и потрескавшейся от времени. Ее значения никто из присутствовавших на дознании так и не понял.