Невеста его отца

Что касается Данилы… его глупая, юношеская влюбленность лишь добавляла пикантности ситуации. Это была та самая маленькая, контролируемая нестабильность, которая делала игру интереснее. В конце концов, что он мог сделать? Он был всего лишь мальчишкой, брыкающимся против воли отца. А я был тем, кто дергал за ниточки. И сейчас в моих руках была новая, очень красивая ниточка по имени Юлия. И я был намерен держать ее крепко.
  
 Глава 8 
Данила
Я не находил себе места. Эта картина впилась в мозг, как заноза: он ведет ее утром за руку. Не за локоть, как на том приеме, а именно за руку. Ее пальчики безвольно лежали в его ладони. Она была в том самом шелковом халате, бледная, с темными кругами под глазами. А он… он выглядел довольным. Умиротворенным, как кот, слизавший сливки. И этот его вид, этот его торжествующий, спокойный взгляд, брошенный на меня поверх ее головы, сводил меня с ума.
Я видел, как она вздрогнула, когда я вошел. Видел, как ее щеки покраснели от стыда. И этот ее стыд обжег меня сильнее, чем любая насмешка.
- Доброе утро, отец. Доброе утро… Юлия.
Произнося ее имя, я чувствовал на языке вкус пепла. Она не посмотрела на меня. Не смогла. И это было хуже всего.
Я выбежал из столовой, едва не снес по пути горничную с подносом. Мне нужно было на воздух. Выйти из этого стерильного склепа, который он называл домом. Я сел в свой автомобиль и вдавил педаль газа в пол, выезжая из ворот. Мотор взревел, но даже этот рев не мог заглушить голос в голове: «Он был с ней. Он прикасался к ней. Она принадлежит ему.»
Я мчался по пустым утренним дорогам, пытаясь выветрить из себя этот образ. Но он преследовал меня. Я представлял, как его руки скользят по ее коже. По той самой коже, к которой я чуть не прикоснулся. Представлял, как он снимает с нее это дурацкое свадебное платье. Как он смотрит на нее своим холодным, оценивающим взглядом, как на вещь. И она позволяла ему. Она лежала под ним и позволяла. Я врезался кулаком в руль. «ЧЕРТ!»
Где-то на окраине города я остановился у придорожного кафе, такого же серого и унылого, как и мое настроение. Заказал виски. В восемь утра. Бармен, потрепанный жизнью мужик, молча налил, даже бровью не повел. Видимо, не я первый приезжаю сюда напиться с утра.
Я пил, глядя на пыльное окно. Она ведь не хотела этого. Я был уверен. В ее глазах в библиотеке не было желания подчиниться. Там был страх. Сопротивление. А сегодня утром - лишь стыд и пустота. Значит, он просто взял свое. Как всегда. Как он всегда брал все, что хотел. Деньги, власть, женщин. Ничего святого. Ничего, что нельзя было бы купить или сломать.
Мысль о том, что она - еще одна жертва в длинной череде его завоеваний, не приносила облегчения. Наоборот, она разжигала во мне какую-то дикую, бессильную ярость. Ярость за нее. И за себя. Потому что я был его сыном. Плотью от плоти этого монстра. И часть его крови, его холодной, расчетливой сути, была и во мне. И именно эта часть, наверное, и желала ее так отчаянно, так по-звериному.
Я вернулся домой ближе к вечеру. Голова гудела, но виски не принес забвения, лишь затуманил боль, сделав ее более тягучей и размытой. В холле я столкнулся с отцом. Он был в пальто, явно куда-то собирался.
- А, Даня. Вернулся. Прекрати эти выпады в сторону Юлии. Она не привыкла к нашей жизни, и твое поведение ее нервирует.
Я остановился и медленно повернулся к нему. Меня затрясло.
- Мое поведение? А твое поведение ее не нервирует? Или она уже «привыкла»?
Его лицо осталось невозмутимым, но в глазах вспыхнули знакомые стальные искры.
- Она моя жена. И все, что происходит между нами, касается только нас двоих. Запомни это раз и навсегда.
- Она не вещь! - вырвалось у меня. Голос сорвался. Я ненавидел себя за эту слабость.
Он усмехнулся. Коротко, презрительно.
- Все в этом мире- вещь, Даня. Люди, чувства, принципы. Все имеет свою цену. Одни дороже, другие дешевле. Юлия оказалась дороже, чем я предполагал. Но цена, в конечном счете, была согласована. И уплачена.
Он поправил воротник пальто.
- А теперь я везу свою жену ужинать. Поправься, ты выглядишь отвратительно.
Он развернулся и ушел. Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел ему вслед. Он вез ее ужинать. После той ночи. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто купил новую машину и теперь катается на ней, хвастаясь.
Я поднялся к себе, но не мог усидеть на месте. Эта мысль - что они вместе, что он, наверное, снова смотрит на нее своим взглядом хозяина, касается ее руки - жгла меня изнутри. Я вышел в коридор и прошел мимо ее комнат. Дверь была приоткрыта. Внутри никого не было, но на столике у зеркала стояла огромная ваза с розами. Алые, совершенные, дорогие розы. От него, конечно. Подарок после первой брачной ночи. Как чек об оплате. Я вошел внутрь. В воздухе витал ее легкий цветочный аромат, смешанный с запахом роз. Меня снова затрясло. Я подошел к вазе и сорвал одну розу. Шипы впились в пальцы, выступили капли крови. Хорошо. Физическая боль была проще.
Я сжал стебель так, что сок выступил сквозь кожу. Эта комната, эти дурацкие розы, сама эта кровать, на которой он… Все это было частью его плана. Частью системы, которую он выстроил. Системы, в которой у таких, как Юлия, не было выбора. А у таких, как я, не было сил этот выбор ей дать. Я швырнул розу в зеркало. Она ударилась о стекло и упала на пол, рассыпав лепестки.
- Дурак, - прошипел я сам себе. - Беспомощный, жалкий дурак.
Вышел из ее комнаты, хлопнув дверью. Я не мог вынести отца. Не мог вынести этот дом. Но больше всего я не мог вынести самого себя. Потому что единственное, что я мог сделать, - это сжимать кулаки в бессильной злости, пока мой отец спокойно и методично ломал жизнь еще одного человека. И на этот раз это была она. Та самая девушка с глазами цвета незабудок, в которых я, дурак, увидел что-то настоящее.
 Глава 9 
Юлия
Прошла неделя. Семь дней, которые ощущались как семь лет на чужой, враждебной планете. Я научилась улыбаться ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно, отработанным движением губ. Научилась сидеть с прямой, как струна, спиной за обеденным столом, пока Алексей размеренно, словно читая отчет, рассказывал о своих сделках, а Данила молчаливо взрывался напротив, его молчание было гуще крика. Научилась не вздрагивать от каждого прикосновения мужа, а просто принимать его. Как принимают ежедневный душ или чистку зубов - необходимую, но безликую, стерильную процедуру. Я превратилась в актрису, играющую в круглосуточном спектакле под названием «Идеальная жена Алексея Соколова». Моя жизнь превратилась в строгое, отточенное расписание, составленное Алексеем. Утро - обязательный завтрак с семьей, где под «семьей» подразумевались он, я и взрывоопасная тишина его сына. День - визиты к стилистам, которые обсуждали мой гардероб, как инженеры - чертежи, шоппинг. Вечер - либо ужин с Алексеем, состоящий из изысканных, но безвкусных для меня блюд и монологов о бизнесе, либо подготовка к какому-нибудь светскому мероприятию, где я должна была сиять тихой, неприметной красотой. И ночь… Ночь была той неизбежной данью, той ценой, которую я платила за дневное спокойствие, за видимость порядка.
Алексей не был жесток. Его ласки были выверенными, как деловые переговоры, где каждое прикосновение преследовало конкретную цель. Он изучал мое тело с холодным интересом, словно сложный механизм, узнавал, что заставляет меня содрогнуться от подавленного отвращения, а что - просто замирать, уходя в глухую внутреннюю оборону. Он не требовал страсти, не искал ответного огня - ему было достаточно видеть, как пламя моей воли и личности гаснет под его системным напором. Он требовал подчинения, пассивного принятия. И я подчинялась. Я ложилась на спину на огромную кровать, закрывала глаза и мысленно отправлялась в далекие путешествия. Я думала о маме, которая, судя по ее редким, бодрым письмам, действительно поправлялась в швейцарской клинике, вдыхала горный воздух и верила в сказку о счастливом замужестве дочери. О папе, который, как он писал, снова мог смотреть людям в глаза, его бизнес медленно, но верно выкарабкивался из долговой ямы. Их благополучие, их безмятежность, купленные такой ценой, были тем слабым, но упрямым светом в конце тоннеля, который помогал мне выносить эти ночи, эту ежедневную капитуляцию. Я напоминала себе об этом каждый раз, когда чувствовала, что готова сломаться. Но самым тяжелым, самой изощренной пыткой были не ночи, а дневные встречи с Данилой.