Ослепительный зверь
Но обряд еще не подошел к концу.
Катерина, наконец, расположилась в кресле. А Костров внезапно услышал голоса, будто сила угольной воды уничтожила расстояние. Вера подсказывала, Шаверни повторял.
– Встану, умоюсь водою от трех рек, трех земель, трех лесов. Увижу звезду падучую, птицу летучую, тварь поедучую. С ними же говорю, с ними всем союз творю: с землей, водой, ветрами злыми, снегами пустыми, со всеми, кто там обитает, ползает, плавает, летает, а пуще всего обязуюсь чтить исток, от кого пошел наш извечный род, кто поныне держит небесный свод.
– Теперь три поклона, – сказала Вера. – Идите к поместью и поклонитесь земле, воде и истоку.
Шаверни отважно прошел в указанном направлении, минуя грядки с цветами и деревья. Остановился. Несомненно, он должен был догадаться, в какие стороны кланяться. В этом и состоял смысл обряда. И если где здесь находится вода, догадался бы и слепой, то другие стороны следовало вычислить.
Что ж, испытуемый не растерялся. Земля – стихия противоположная воде, стало быть, и кланяться надо в противоположную сторону. Поклон земле, поклон воде… оставалось самое трудное – исток. Мгновение колебаний – и Шаверни повернулся к гербу над входом, изображающему медведя, и поклонился ему.
И замер, будто прирос к месту.
Тут до Кострова дошло. Вовсе не обретенная сила давала Шаверни бесстрашие.
– Он ничего не видел! – воскликнул Костров. – Он не увидел Ту-Что-в-Березе!
Катерина молчала. В тишине послышался бойкий топоток маленьких лапок. В комнату вбежала ласка – до сих пор Костров был уверен, что эти животные передвигаются бесшумно. Вспрыгнула на колени Катерине, затем вскарабкалась ей на шею, обвилась воротником.
– Нет, – произнесла Катерина. – Пусть Вера даст ему выпить отвар забвенной травы. И унесите его.
Ласка соскользнула на пол и побежала прочь.
Потом Катерина ответила на невысказанный вопрос.
– Раньше так и было. Ласки разрывали горло тому, кто не прошел обряд, и выедали внутренности. Кровь его кропила землю, кости забирал себе Костяной Мужик. Но теперь все проще, по-вегетариански. – Она встала, глянула в окно, но там уже ничего не было видно. – И да, вы были правы. Он угадал прародителя. Но смысл обряда не в том, чтоб угадать, а в том, чтобы увидеть. Дмитрий Медвежий увидел Богиню в Мировом Древе, пусть он называл ее Зеленой Бабушкой. Поэтому он был признан наследником, а чья в нем текла кровь, медвежья или синичья, нам было совершенно все равно. Вы точно не хотите выпить? Сегодня уже ничего не будет, а когда состоится следующий обряд, никому не известно.
Уезжали рано. Шаверни разбудил Кострова и напомнил, что если они, как намеревались, собираются посетить могилу Прасковьи Праведной, точнее, место, где она, предположительно, находится, и сегодня же вернуться в город, то это не ближний свет – надо на левый берег перебираться, на мосту наверняка будут пробки, и задерживаться не стоит.
Обитатели музея-усадьбы, впрочем, уже встали. Ворота стояли нараспашку, и это было кстати, поскольку сторожа нигде не было видно. Зато из окна несся голос директрисы, внушавшей экскурсоводше:
– Надеюсь, ты не забыла сказать китайцам, что имя Мизгирь означает «паук»? Иначе они никогда не поймут смысла «Снегурочки».
Семен что-то бубнил в адрес парочки из соседнего номера, которая ночью шарахалась по коридору, пытаясь сфоткать призрак утопленницы, и мешала порядочным людям спать. Но это не помешало ему завести машину. И они тронулись, оставив за собой имение, где не водилось никаких призраков, зато висел портрет женщины с хищным зверьком на руках. Его никто не догадывался соотнести с фотографией в писательской экспозиции, где другая женщина – то ли нянька, то ли экономка, стояла рядом с Агнией Медвежей, держа на руках маленького Никитушку.
Костров тоже не догадывался.
Он знал.
Мертвый барин
Как у нашего волка
Исколочены бока.
Не за то волка бьют,
Что сер родился,
А за то волка бьют,
Что барана съел.
Он коровушку зарезал,
Свинье горло перерезал.
Тащи волка живьем,
Колоти его дубьем!
«Итак, мы вернулись туда же, откуда начинали…»
А что еще мог подумать Костров, наблюдая совещание в министерстве культуры? Что бы ни произошло в Медвежьем Доле, проблема финансирования никуда не исчезла. Шаверни уехал, не сказав ничего конкретного. Он, разумеется, обещал вложиться в издание очередного сборника научных работ, но без всякого энтузиазма. Создавалось впечатление, что он потерял интерес к публикации дневников профессора Блэза. И по мере того, как проходили дни, Костров все меньше верил обещаниям француза. Что ж, оставалось искать другие источники. И вновь припадать к стопам полковника Гонобобеля. Пусть он и был лишь заместителем. Действующий министр культуры до вопросов финансирования не снисходил.
Несомненно, только навыки отставного военного помогали тому справляться с натиском алчущих гуманитариев. Сейчас он выглядел даже бодро. Перед этим он отразил атаку издателей, вот уж где истинные звери. Перед ними музейщики – дети малые. Впрочем, и состав детей нынче был не полон. Кроме Катерины, приветствовавшей Кострова бестактным: «Профессор Блэз на дерево влез!», в совещании приняли участие следующие персоны.
Гранд-дама сообщества – директор этнографического парка Ядвига Трембовецкая. Несмотря на гордое шляхетское имя, она смотрелась доброй деревенской бабушкой. Впору усадить ее на завалинку и саму выставлять в том парке, куда со всей области свезены наиболее колоритные образцы сельской архитектуры. Опасное заблуждение. Ядвига Збигневовна вполне могла бы командовать танковым корпусом.
Рядом с ней восседал председатель местного союза театральных работников, народный артист СССР Евгений Щастьев. Он, как всегда, находился в образе русского барина, настолько преувеличенном, что только слепой и глухой не распознал бы в нем актера. Эти барственные манеры долженствовали скрывать, что Щастьев начинал свой трудовой путь учеником слесаря-фрезеровщика на заводе «Красный шинник». Что, по мнению Кострова, вообще-то служило к его чести. Делать Щастьеву на этом собрании, по мнению остальных, было совершенно нечего, так как финансирование театров шло по другой статье. Однако формальный повод у него имелся. В ведении союза театральных работников числилось два музея театрального костюма (при драматическом театре) и кукольный (при театре кукол, само собой). Вдобавок половина местных театров занимала исторические здания, имевшие статус памятников архитектуры, и также могли считаться музеями. Все это давало повод Щастьеву рассчитывать на долю в общем пироге.
Но что Щастьев! Главную проблему в черте города составляла Анастасия Шмальц, директор Музея изящных искусств, мимо здания которого Костров не так давно вел Шаверни. Увы. Изящные искусства всегда получали большие дотации из казны, ибо со своими собраниями живописи и скульптуры, а также объектов прикладного искусства, являлись в своем роде «витриной города».
Шмальц была тем, кем могла, но не пожелала стать Евстолия Рубцова, заместительница Кострова, тем солдатиком от науки, что выбился в генералы. Она начинала свой путь младшим научным сотрудником, по совместительству экскурсоводом, потом стала начальником отдела, потом продвинулась в замдиректора и в этом качестве успешно скушала свое начальство. Теперь она, набирая нужное количество публикаций, пропихивала в разнообразные сборники труды, посвященные собранию музея. По мнению Кострова, эти труды были сущей дребеденью, что не мешало Шмальц получать очередные степени и звания. Она была доктором и членом-корреспондентом АН (что давало повод к не вполне приличным шуткам). По внешности это была типичная «строгая дама». Диеты, бассейн и фитнес помогали ее фигуре удерживаться в европейских стандартах, более того, она, пожалуй, была почти анорексично худа. Светлые волосы, минимум косметики, неизменно элегантные темные костюмы, только хлыстика в руках не хватает.