Речной Князь. Книга 3 (СИ)

Волк подошёл к столу, взял самострел, повертел, вскинул к плечу и прицелился в сосну на другом конце берега.
— Добрая работа, Микула, — сказал он, опуская оружие. — Замок не сравнить с прежними. Те тоже хороши, но этот вообще как по маслу идёт.
— А то, — буркнул кузнец, почёсывая обожжённое предплечье. — Я что, зря три седмицы горбатился? Те, первые, делались на коленке, сам знаешь. Да и то послужили нам верой и правдой. Шкуры спасли. Эти по сотне выстрелов выдержат, не заикнутся.
  
На расстеленных рогожах рядом лежали трофейные кольчуги и шлемы, снятые с утопших княжьих гридней. Их Микула переклепал и подогнал. Штурмовики Волка толклись вокруг, примеряя броню, подтягивая ремни, позвякивая железом. Лыко влез в кольчугу, покрутил плечами, попрыгал — кольца отозвались мерным звоном.
— Сидит, — оскалился он щербатым ртом. — Как на меня плели.
— Плели для княжьего дружинника, — хмыкнул Рубец, затягивая ремень шлема. — А носит ушкуйник с Гнезда. Занятно судьба распоряжается.
— Судьба — она баба справедливая, — Лыко хлопнул себя по кольчужной груди. — Кому железо, кому дно речное. А нам, Рубец, на юг идти, бусурманское золотишко щупать, да степняков гонять. Надеюсь, попадутся они нам, суки. Тут броня в самый раз придётся.
Сивый и Брага молча проверяли самострелы — натягивали, спускали, снова натягивали, притираясь к новому оружию. Остальные бойцы Волка разбирали топоры, ножи, которые заточил и поправил кузнец вместе с подмастерьем.
Гнездо собиралось в поход.
Я стоял у борта «Нави», проверяя крепление шверца, когда за спиной раздался голос Бурилома.
— Кормчий. Подойди-ка.
Я обернулся. Атаман стоял на берегу, а за ним полукругом выстроился десяток Волка и ещё дюжина мужиков из чёрной кости. Лыко переминался с ноги на ногу, пряча ухмылку в бороде, Рубец щурился своим вечным прищуром, а Сивый с Брагой стояли плечо к плечу и скалились так широко, что даже Клещ с Бугаем, обычно державшиеся в стороне, подтянулись ближе, чтобы не пропустить.
Я спрыгнул на песок и подошёл.
— Чего собрались?
Бурилом поднял со стола свёрток в чистой рогоже. Рядом на расстеленной тряпице лежала трофейная кольчуга — одна из тех, что Микула перебирал для дружины.
— Это от ватаги, Кормчий, — сказал Бурилом. Голос его звучал непривычно, без обычного командирского рыка, каким он гонял мужиков на погрузке. — От всех, кто здесь стоит, и от тех, кто сейчас у причала мешки ворочает. Ты своё дело кровью доказал, и не единожды. Теперь ты не просто умная голова при ватаге и не просто Кормчий. Ты брат.
Он протянул мне свёрток, и я развернул рогожу, чувствуя под пальцами что-то увесистое и твёрдое. На солнце блеснуло лезвие боевого топора.
Он был небольшой, с узким хищным лезвием на длинном топорище из ясеня. По тому, как дерево было ошкурено и выглажено, как вогнана и расклинена проушина, я сразу понял, Дубина ладил эту рукоять не на продажу и не на скорую руку, а со всем тщанием, на какое был способен.
Я перехватил топорище, качнул, крутанул кистью. Лезвие описало короткую дугу. Оружие вышло послушное, с балансировкой, смещённой к руке, так что топор не тянул вперёд, а слушался запястья. Хорошее, точное оружие для одной руки, которым можно и в тесноте абордажа отмахнуться, и метнуть на десяток шагов, если припрёт.
Вещь легла в руку так, будто там и родилась.
— Доброе железо, — сказал я, и это не было дежурной благодарностью, потому что я правда ощущал тяжесть этого подарка. Не ту, что в руке, а ту, что за ним стояла. Мужики решили, что тощий пацан — свой, заслужил. Такое на реке стоило дороже золота.
Бурилом кивнул на кольчугу.
— Примерь. Микула по меркам подгонит на скорую руку.
Я посмотрел на плетёное железо, лежащее на тряпице. Хорошая кольчуга, крепкая. Да только она на широкого мужика сделана, с длинным подолом ниже колена. Микула почистил её и переклепал побитые звенья, но подгонять под мою тощую фигуру не стал, да и времени на это не было. И слава богам, что не было.
Я взял кольчугу за ворот, взвесил на руке, чувствуя, как оттягивает запястье доброе, но чужое железо, и аккуратно положил обратно на тряпицу.
Мужики напряглись. Лыко перестал ухмыляться, Рубец сузил глаза, и по полукругу прошёл нехороший шепоток, потому что отказываться от братского дара было не принято. Каждый здесь это знал.
— Топор беру с честью и благодарностью, — сказал я, глядя на Бурилома. — А железо это отдайте тому, кто первым на чужую палубу полезет.
— Кормчий… — начал Бурилом, нахмурившись.
— Послушай, Атаман. Моё место — на потеси, у руля, и там мне нужен манёвр, а не вес. Кольчуга на мне — лишние полпуда, которые свяжут руки и замедлят меня в тот самый миг, когда от скорости будет зависеть, пройдём мы мимо камня или нет. Если в меня стрела полетит — я спрячусь, я быстрый. А вот мужикам нашим грудью на чужие копья переть, и им это железо нужнее, чем мне. Как наберём с бусурманских купцов десятка три кольчуг — вот тогда и мне наденем.
Тишина повисла над берегом. Мужики переглядывались, переваривая сказанное. Лыко посмотрел на кольчугу, перевел взгляд на меня. В его глазах медленно разгоралась ужицкая сметка, которая умеет отличить глупую гордость от трезвого расчёта.
И тут из-за спин раздался раскатистый хохот Микулы.
Кузнец протолкался вперёд, утирая слёзы прокопчённым рукавом, и с размаху хлопнул Лыко по кольчужному плечу так, что здоровенный дружинник покачнулся.
— Говорил я вам, олухи стоеросовые⁈ — прогремел Микула на весь берег. — Говорил — не возьмёт! Ярик мужик с головой, он чужого во вред делу на себя не потянет! А вы мне — «возьмёт, куда денется, кто ж от кольчуги откажется»! Ну⁈ Кто мне теперь жбан браги должен⁈
Лыко крякнул и отвёл глаза, а Рубец хмыкнул, пряча усмешку в ладонь.
— Ладно, хватит зубы скалить, — Микула обернулся ко мне, и его красные от бессонницы глаза враз стали серьёзными. — Мы с Дубиной и Пахомом так и смекали, Кормчий, что ты кольчугу не возьмёшь — не тот ты человек, чтобы на себя чужую долю вешать. Поэтому вот тебе настоящая броня, та, что мы для тебя готовили.
Он махнул рукой, и из-за толпы вынырнул Пахом. Гончар нёс в руках что-то объёмистое, завёрнутое в холстину. Он расстелил свёрток прямо на песке, и я увидел доспех. Кажется, в это время его называли Куяк. Забавное название.
Плотная воловья кожа, проваренная в воске до тёмно-бурого цвета. Снаружи она была обшита стальными пластинами, чуть заходящими одна на другую, как рыбья чешуя. Разумеется бронь была обшита не полностью, а только в самых важных местах. На груди и животе. Пластины были сделаны одна к одной, и по тому, как они были подогнаны, видно было, что кузнец потратил на эту работу не один вечер, хоть и делал вид, что ему всё нипочём.
Я поднял куяк и примерил. Лёгкий — втрое легче кольчуги, которую я только что отодвинул. Плечи не давит, руки ходят свободно, корпус двигается, как без брони, и потесь в таком доспехе ворочать будет не сильно труднее, чем в обычной рубахе.
— Стрелу удержит, — сказал Микула, наблюдая, как я кручусь, проверяя посадку. — Нож тоже, если не в упор ткнут. Топором, конечно, разрубят, но от топора и кольчуга не спасёт. Зато лёгкий и на потеси мешать не будет, за это я ручаюсь.
Куяк сидел так, будто его шили прямо на мне. Как Микула умудрился с мерками угадать, ума не приложу. Хитрый прокопчённый пройдоха — он с самого начала знал, что я кольчугу не надену, и готовил настоящий подарок втихую.
Я провёл ладонью по груди, чувствуя под пальцами тепло стали, нагретой утренним солнцем. Но взгляд зацепился не только за металл. Я присмотрелся к ровным рядам туго затянутых стежков нити, которыми пластины крепились к толстой коже. Такую мелкую, нудную работу кузнец своими огромными ручищами делать не станет.
  
Я поднял глаза. Рядом с Микулой, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое пацанов — чумазый подмастерье самого кузнеца и вихрастый малец, что бегал в учениках у плотника Дубины. У обоих пальцы были стёрты, а на фалангах виднелись свежие порезы от суровой нити.