Речной Князь. Книга 3 (СИ)
— Добрая работа, Микула, — сказал я громко, чтобы слышали все, а потом посмотрел прямо на пацанов. — И ваша работа добрая, парни. Сталь выковать — это полдела, а вот каждую пластину так к коже пришить, чтоб ни один удар не вырвал, да дыры ровно пробить — тут жилы вытянуть надо. Благодарю за труд. Вашими руками Кормчий цел будет.
Пацаны заалели от гордости, разом выпятили груди, а малец Дубины шмыгнул носом и солидно, по-взрослому кивнул, пряча изодранные руки за спину.
Микула спрятал довольную усмешку в прокопчённой бороде и хмыкнул:
— Ты главное, Кормчий, за борт в нём не сигай, а то мы кожу-то выбирали полегче, чтоб тебе по палубе скакать сподручнее было, но железо есть железо.
— Так для того и старались! — пробасил из-за спины Бурилом, подходя ближе. — Чтоб если наш Кормчий тонуть удумает, мы его за эти самые пластины багром со дна подцепить смогли! Не за порты же его тянуть!
Над берегом прокатился дружный хохот мужиков, и на душе стало легко и правильно. Как бывает, когда железо нашло своего хозяина, каждый на своём месте, и впереди — большая дорога.
* * *Грузили «Навь» до полудня. Бочки с водой вкатывали по сходням и увязывали верёвками к распоркам вдоль бортов, чтобы не гуляли на волне. Мешки с сухарями и солониной укладывали отдельно, в узкое пространство между досками и днищем, переклядывая рогожей, чтобы не подмокли. Отдельно, бережно, как новорождённых, несли горшки с порохом. Каждый обёрнули в тряпицу, переложили соломой и уложили в ящик, сколоченный Дубиной из толстых досок. Ящик поставили на корме, подальше от всего остального, и Бурилом лично проверил, чтобы запалы лежали отдельно, в промасленном кожаном мешке на другом конце лодки, потому что одна шальная искра — и от «Нави» останется облако щепок.
Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.
К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.
Тридцать мужиков стояли на берегу с оружием и многие в броне. Шутка ли, лишняя дюжина кольчуг и шлемов — серьёзная сила. Волк уже расставил своих — дружинники знали, кому куда, самострелы были распределены, каждый пристрелялся к своему, запасные тетивы лежали в сухих чехлах, а болты были пересчитаны трижды.
Я стоял чуть в стороне, у старой перевёрнутой лодки, и смотрел на «Навь», когда ко мне подошли Дарья и Зоя.
Дарья шла первой, с тем выражением лица, с каким она делала всё в жизни, будь то замес теста или проводы мужиков на верную гибель. Зоя шла следом, тихая, в чистом платье, пряча руки в складках ткани.
Дарья остановилась передо мной, посмотрела снизу вверх, и глаза у неё были сухими, но подбородок мелко дрожал, как ни старалась она это скрыть.
— Вот что я тебе скажу, Кормчий, — произнесла она голосом, каким обычно раздавала указания на поварне, и от этого привычного тона у меня отчего-то защемило в груди. — Вы там на своей Прорве делайте что знаете, я в мужицкие дела лезть не стану, но если ты мне этих оглоедов обратно не приведёшь — я тебя на том свете найду и половником так огрею, что Чернобог заплачет. Усёк?
— Усёк, Дарья.
Она кивнула, шагнула ко мне и осенила обережным знаком, прошептав что-то себе под нос — заговор, из тех, что бабки передают от матери к дочери и в которые верят крепче, чем в любого бога. Потом отступила, уступая место Зое, отвернулась к воде и украдкой провела рукавом по глазам, думая, что никто не видит.
Зоя стояла передо мной и молчала. Слова были не нужны, потому что всё было в её глазах — и страх, и гордость, и та упрямая вера, которая держит женщин на ногах, пока их мужики уходят туда, откуда могут не вернуться.
Я взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные, несмотря на тёплый вечер, и дрожали так, что пришлось сжать их крепче.
— Не плачь, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно звучит голос. — Мы не просто пограбить идём. Я иду искать место для нового дома. Такое городище поставим, так укрепим — ни один князь со своим уставом к нам больше не сунется. Ждите. Вернусь с победой и новым Гнездом.
Зоя кивнула, высвободила руку, быстро коснулась моей щеки — и отступила.
— Иди, Кормчий, — сказала она тихо. — Река ждать не будет.
Я поднялся на борт «Нави» по широким сходням, чувствуя под ногами крепкое, чуть пружинящее дерево. Мужики расходились по местам — гребцы по банкам и постам, дружинники к бортам, Щукарь к мачтам, Бес и Рыжий к канатам. Гнус, разумеется, торчал на носу, потому что не мог упустить случая помахать берегу.
Я встал на потесь. Дерево руля легло в ладони привычно и правильно. Дар тихо загудел в затылке, отрисовывая глубину под килем и течение
— По местам! — рявкнул Бурилом с носа. — Отходим!
Мужики на берегу скинули канаты и «Навь» качнулась, освобождаясь от привязи.
— Косой на корме — поднять! — скомандовал я. — Волк, Клещ — центральный готовь! Рыжий — передний!
Полотнища поползли вверх по мачтам. Первым развернулся косой на кормовой мачте — хлопнул, поймал ветер и натянулся. За ним пошёл прямой на гроте. Когда он наполнился, «Навь» вздрогнула всем корпусом, будто огромный зверь проснулся и подтянулся, готовясь к прыжку. Последним встал передний на носовой жерди.
Три белых крыла, которых никто на этой реке ещё не видел.
«Навь» пошла.
На берегу закричали, замахали руками, платками, шапками. Гнус махал в ответ и орал что-то невразумительное, пока Волк не дёрнул его за рубаху и не усадил на место.
Я вёл «Навь» через горлышко. Скалы проплывали мимо бортов, а впереди распахнулась широкая река с тёмной полосой леса на дальнем берегу. Ветер дул ровно, паруса тянули, и «Навь» набирала ход, разрезая воду с тихим шипением, от которого по спине пробегала дрожь. Этот звук означал — всё, пути назад нет.
Дозорный на вышке бил в било прощальный ритм, провожающий ватагу в поход. Удары разносились над плёсом, отражались от скал и уносились вверх, в розовеющее небо.
А за кормой и горлышком, за тихим плёсом, стояла на берегу Зоя и смотрела вслед, пока паруса «Нави» не растворились в закатном золоте.
Впереди нас ждала Чёртова Прорва.
Глава 7
Парус туго грудь надул, мачта гнёт дугу,
Не поклонимся мы в ноги лютому врагу.
До Змеиных зубов мы долетели так, что у Щукаря отвисла челюсть.
Ветер дул в корму ровно и мощно, все три паруса стояли тугими пузьями, и «Навь» шла по реке с такой скоростью, что береговые ивы сливались в сплошную зелёную полосу. Вода шипела под днищем, кипела за кормой белым бурунным хвостом.
То, на что раньше, на вёслах, уходило полдня выматывающей работы, «Навь» проглотила играючи. Мужики, сидевшие на банках с убранными вёслами, только крутили головами, глядя, как берега несутся мимо, и переглядывались с тем ошалелым выражением, какое бывает у человека, впервые в жизни оседлавшего чужую лошадь и обнаружившего, что она летит галопом.
— Вот это мы дали, — выдохнул Гнус, вцепившись в борт на носу и щурясь от встречного ветра. — Вот это махина прёт! Ярик, мы так до моря к обеду доберёмся!
— До моря не надо, — бросил я, не отпуская потеси. — До Зубов бы дотянуть, не развалившись.
Щукарь, который всю дорогу простоял у центральной мачты, прислушиваясь к скрипу дерева и гулу канатов, повернулся ко мне и проворчал: