Речной Князь. Книга 3 (СИ)

Корч повернулся к Бурилому и ко мне.
— Значит, так, — сказал он. — Если вы этих тварей положите и реку нам вернёте — мы вас за добрых друзей примем. Я своё слово держу, и люди мои подтвердят. Но если это ловушка или блажь, если вы нас под Хозяев подставите и сами свалите — мы с вами в ту же Прорву вместе прыгнем. Это тоже моё слово.
Бурилом кивнул.
— Честный уговор.
— И ещё, — Корч посмотрел на свою связанную ватагу, потом на наших мужиков с самострелами. — Я и половина моих останемся здесь, с вами, чтобы вы плохого о нас не подумали. А остальные прямо сейчас пойдут в деревню. Скажут мужикам, что там остались, и бабам отбой, чтоб в зимник не бежали. Они начнут собирать приваду — потроха, тухлятину, кровь, всё, что найдут. С рассветом пойдём Губу смотреть.
  
— Годится, — сказал Бурилом и повернулся к Волку. — Развяжи остальных.
Волк помедлил. Посмотрел на Корча тяжёлым взглядом, потом на его мужиков. Потом убрал самострел за спину, достал нож и пошёл вдоль ряда, разрезая верёвки одну за другой.
Лесные поднимались с земли, растирая запястья, и расходились — одни к нашему костру, другие к лесу. Те, что уходили, оглядывались на Корча, ища подтверждение. Старейшина коротко кивал каждому — иди, всё правильно, делай, как сказано.
Вскоре десяток лесных растворился в ельнике, бесшумно, как появились, и только качнувшиеся ветки показывали, что они вообще были. Остальные десять сели у нашего костра. Мы потеснились и котелок с отваром пошел по кругу.
Я сидел на бревне и смотрел на мужиков, которые хотели друг друга убить, а теперь сидели у одного огня, чертили палками русло на песке и спорили о том, с какой стороны подрубать ель, чтобы она легла куда надо.
Завтра мы пойдём смотреть Кривую Губу. Потом рубить ели и таскать тухлятину. А потом кинем горшки и узнаем, на что годится громовая смесь против тварей, которых лесные три поколения считали карой богов.
Но это завтра. А сейчас — костёр, горячее варево и мужики, которые впервые за эту бесконечную ночь перестали держать оружие наготове.
  
Глава 12
 
Кто на берег оглянулся — тот пропал зазря,
Над холодною водою красная заря.
Я проснулся от холода. Куяк за ночь отсырел и давил на плечи мокрой тяжестью. Я сел на бревне, у которого дремал, и огляделся.
Туман лежал над заводью плотной белой шкурой. «Навь» проступала из него тёмным горбом. На палубе возился Щукарь, проверяя обшивку и снасти в сотый раз. У потухшего костра спали мужики, закутавшись в плащи, а Лыко и Сивый сидели на карауле у кромки леса, прижимая к коленям самострелы.
Лесные тоже выставили караульных и спали. Держались они настороженно, сбившись плечом к плечу. Было видно, что доверие пока не пришло. Оно и понятно. Вчера они ползли нас резать, а сегодня сидят у нашего лагеря и пьют наше варево. Такое за одну ночь в голове не укладывается.
Корч сидел у воды, на плоском камне, и смотрел на туман. Оружие ему пока не вернули, и он это принял спокойно, без обиды. Умный мужик. Понимает, что доверие зарабатывают, а не требуют.
Я поднялся, размял затёкшую шею и подошёл к нему. Сел рядом на камень. Какое-то время мы молчали, глядя на белую пелену, в которой тонула заводь.
— Давно тут живёте? — спросил я.
— Деды пришли, — ответил Корч, не поворачивая головы. — Мой дед с другой большой реки ушёл, когда князь там мытный двор поставил и начал людей обдирать до нитки. Бежали всем родом, долго шли, пока не нашли это место. Прорва прикрыла.
— Сколько вас?
Корч помолчал, решая, говорить или нет. Потом решил, что уже неважно.
— Дворов двадцать с лишним. Мужиков тридцать, считая меня. Баб и стариков столько же. Детей два десятка.
Большая деревня. Настоящая община, а не горстка беглых оборванцев.
— Избы рубленые?
— А какие ещё? — Корч впервые глянул на меня с усмешкой. — Мы не звери, в землянках не живём. Избы рубленые, скотина имеется, кузня есть, правда, маленькая. Огороды. Бабы лён сеют, холст ткут. Живём, как люди. Только тихо, чтобы никто не прознал.
— И три поколения так.
— Три. Отец мой здесь родился, я и дети мои здесь родились. Другой жизни не знаем.
Он помолчал и добавил тише:
— И не хотим знать. Там, за Прорвой, князья друг другу глотки рвут, мытари людей обдирают, ватаги грабят. А тут тихо. Было тихо, пока вы не припёрлись.
Я не обиделся. На его месте я бы тоже злился.
— Мы не за вашим лесом пришли, — сказал я. — И не за вашей рыбой.
— А за чем?
— Нам нужно пройти Прорву и выйти на южную реку. Там бусурманские купцы ходят, богатые, и нам нужно их золото. Но это половина дела.
Корч повернулся ко мне и посмотрел внимательно.
— А вторая половина?
— Место ищем для жизни. Такое место, чтобы ни один князь не добрался. Чтобы стены не нужны были, потому что сама река за тебя стоит.
Я кивнул на туман, в котором тонула Прорва.
— Вот как у вас.
Корч долго молчал, переваривая то что я сказал. Потом невесело хмыкнул.
— Значит, вы такие же, как мы. Беглые.
— Не совсем такие, но суть та же. Ищем место, где нас не достанут. Мы с князем Изяславом в ссоре, мягко говоря. Флот ему сожгли, порт спалили. Когда он новые корабли построит, придёт нас искать на старое место, и лучше бы нам к тому времени сидеть за такой стеной, через которую он не полезет.
— Мать честная, — Корч сделал какой-то странный обережный знак. Я таких ещё не видел. — Вот это вы дали.
Он мгновение подумал, а потом кивнул.
— За Прорвой, значит, — подытожил он. 
— За Прорвой. Но для этого нужно сначала через неё пройти. А чтобы пройти — убрать ваших Хозяев. Тут наши дела совпадают, старейшина. Вам Хозяева жить мешают, нам дорогу закрывают. Уберём их — и вам легче, и нам путь открыт.
Корч смотрел на меня. Я прекрасно понимал какие мыслишки у него в голове бродят. К ним пришли люди, которые сожгли княжий флот. Волки пришли, которым нужна берлога, а не чужое мясо. При этом эти волки умеют делать вещи, которые его людям не снились, — громовая смесь, самострелы, корабль о двух мачтах.
— А если останетесь? — спросил он прямо. — Если вам тут понравится и вы тут сядете? Что тогда с нами?
— Тогда соседи, — сказал я так же прямо. — У нас река, у вас лес. Вам нужна рыба и торговля, нам нужен лес и люди, которые знают эту землю. Мы не князья, старейшина. Обдирать не станем. У нас целое село за спиной. Старики, женщины, дети. Нам самим есть чем заняться, кроме как с соседями грызться.
Где-то в ельнике хрустнула ветка. Лыко на карауле вскинул самострел, но тут же опустил. Из тумана, бесшумно, как привидения, выходили лесные. Впереди шёл молодой парнишка. За ним — десяток крепких мужиков с топорами, копьями, гарпунами и мотками верёвок на плечах. Двое тащили волокуши, и от волокуш несло такой вонью, что Гнус, только продравший глаза у костра, сморщился и натянул плащ на нос.
— Макошь заступница, — простонал он. — Это что за дохлятина? Меня сейчас наизнанку вывернет.
На волокушах громоздились кабаньи кишки, позеленевшие за ночь, рыбьи потроха, вонючая бурда в деревянных бадейках и ещё какая-то дрянь, от которой мухи, невесть откуда взявшиеся ранним утром, уже вились столбом.
— Приманка, — коротко сказал Корч, поднимаясь с камня. — Хватит или ещё тащить?
Я посмотрел на волокуши. Требухи было много, вонь стояла такая, что глаза слезились, и кровь в бадейках уже загустела до бурого киселя.
— Хватит, — сказал я. — Пошли смотреть Губу.
Корч повернулся к своим и сказал коротко:
— Они убьют Хозяев. Мы делаем загон. За работу.
  
Лесные не спрашивали и не спорили. Сразу двинулись за Корчем в ельник. Наши потянулись следом. Две ватаги шли рядом, не смешиваясь, но уже не огрызаясь. Между нами висело то хрупкое, настороженное перемирие, которое ещё не стало союзом, но уже перестало быть враждой.
* * *