Речной Князь. Книга 3 (СИ)

— Плотник из тебя как из меня певец, но камни трамбуешь на совесть. Бывай, лешак.
Сохатый усмехнулся и протянул руку. Щукарь пожал и отвернулся к мачте, потому что прощаться дольше было не в его привычках.
Жила стоял у воды и махал Гнусу, который уже перелез через борт.
— Пришлый! Если надумаешь жениться — приезжай! У нас девки крепкие, работящие!
— Спасибо, Жила! — крикнул Гнус с палубы. — Но я твою Марфу видел! Если у вас все девки такие, я лучше холостым помру!
  
— Дурак ты, пришлый! Марфа — это же золото! Просто с характером!
— С характером — это мягко сказано!
Марфа, стоявшая в двадцати шагах, повернула голову и посмотрела на Гнуса. Гнус мгновенно заткнулся и нырнул за мачту.
Мы погрузились. Я перешагнул через борт на палубу и встал на потесь. Дерево руля привычно легло в ладони. Дар начал работу, отрисовывая глубину и течение.
— Отходим! — крикнул я.
«Навь» отошла от берега и развернулась носом к Прорве.
— Вёсла на воду! — скомандовал Бурилом. — Малый ход!
Мужики разобрали гребь и навалились. «Навь» пошла к проходу. Я повёл её вдоль правого берега, держась в десяти шагах от скал. Течение здесь было сильное, но ровное, без водоворотов и той дури, которая творилась посередине. Без залома я читал русло, как открытую ладонь.
Прорва ревела слева. Мужики, сидевшие на вёслах, косились на бурлящую середину и молча налегали. Никто не разговаривал и не шутил. Даже Гнус молчал, потому что дело серьёзное. Заставить Гнуса молчать можно было только настоящим страхом или работой.
Проход был узкий. «Навь» шла по нему впритирку. Я ворочал потесью непрерывно, удерживая корабль на узкой полосе чистой воды. Справа скалы, слева залом и бешеная вода.
— Прямо! — командовал я. — Ровнее держи, левый загребной машет сильнее правого!
— Левый борт, полегче! — рявкнул Бурилом. — Лыко, не рви, ровнее давай!
— Да я ровно гребу! — огрызнулся Лыко. — Это течение тянет!
— Течение тянет, а ты думай! Подстраивайся!
Брызги летели на палубу, мужиков окатывало ледяной водой на каждом гребке. «Навь» шла тяжело, продираясь через поток, но шла ровно и уверенно.
Место, где стоял залом, мы прошли даже не заметив. Просто течение на мгновение дёрнулось, вода закрутилась мелкими воронками, и тут же успокоилась. Я глянул Даром влево — обломки залома ещё лежали на дне.
За заломом русло расширилось. Течение ослабло, дно ушло вниз, и «Навь» вдруг пошла легче, будто сбросила с себя невидимый груз.
— Глубже стало, — сказал Рыжий, заглядывая за борт.
— Глубже, — подтвердил я. — Прошли.
Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.
Прошли.
Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.
— Парус! — скомандовал я.
Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем. Я почувствовал, как корабль словно оживает и перестаёт быть посудиной, которую тащат на вёслах, и снова становится крылатым речным зверем, летящим по воде.
Щукарь стоял на носу. По его лицу было видно, что старик доволен.
Бурилом поднялся и посмотрел вперёд, на незнакомую реку, по которой ещё вчера они не могли пройти, а сегодня летели под полным парусом.
— Ну что, Кормчий, — сказал он. — Вот она, южная река. А за ней бусурманское золото.
— За ней, — кивнул я.
— Тогда держи курс и пусть попробуют нас догнать.
«Навь» шла на юг. Три паруса несли её вперёд. Прорва осталась за кормой.
Впереди лежала новая, неизведанная река.
Мы шли за золотом. Шли за жизнью, которую заслужили.
  
Глава 17
 
Не ковыль-трава шумит, не костёр горит,
То ватага на воде с ветром говорит.
Кто князьям не бил челом, тот ушёл в бега,
Нам постель — сырой ушкуй, дом — чужие берега.
(Ушкуйничья, боевая)
Лес кончился на второй день.
Сначала ельник поредел, разбавившись берёзами и осинами. Потом берёзы отступили, уступая место низкому кустарнику. Берега пошли пологие, открытые, с широкими луговинами. Река раздалась вширь, и небо над ней стало огромным, без привычной рамки из еловых вершин.
А потом мы увидели деревни. Точнее, то, что от них осталось.
Первая стояла на правом берегу, на невысоком холме. Стояла — сильно сказано. Чёрные печные остовы торчали из земли, как обломанные зубы. Стены сгорели, крыши обвалились, а среди головёшек уже пробивалась трава. Плетни вокруг огородов повалились, колодезный сруб обуглился и рассыпался. Людей не было. Ни живых, ни мёртвых.
— Степняки, — тихо сказал Щукарь, стоявший рядом со мной у борта.
— Давно жгли? — спросил Бурилом.
— Трава через головешки прёт, — Щукарь прищурился. — Прошлый год, может, позапрошлый. Людей угнали. Кто не побежал, того в полон, а кто побежал… — он не закончил и сплюнул в воду.
Вторая деревня открылась через полверсты. Та же картина — чёрные печи, обугленные срубы, запустение. Третья попалась ещё через версту, на левом берегу, и эта была побольше, дворов на двадцать. Тоже мёртвая.
Гнус замолчал на полуслове. Он что-то рассказывал Клещу про Городец, размахивая руками, увидел сожжённые дворы и заткнулся. Мужики на палубе притихли.
Бурилом стоял рядом, глядя вперёд.
— Вот он, Кормчий. Степной край. Тут хозяева те, кто на конях и с луками. Приходят, жгут, угоняют людей. А кто не спрятался — того в землю.
— Ничего, Атаман, — сказал я. — Скоро хлебнут они сторицей. Подожди.
Бурилом посмотрел на меня и медленно покачал головой. Он и хотел бы поверить, но прожил слишком долго, чтобы верить в такое.
— Золото нам нужно, Кормчий, — сказал он, отворачиваясь к реке. — Чтобы о таком думать. А для золота нужны бусурманские купцы. Тут их дорога, с юга на север везут шёлк, серебро, пряности. На вёслах у них рабы сидят, потому что против течения иначе не подняться. Жирная дичь, но зубастая.
— Поглядим, Атаман, — сказал я и ухмыльнулся. — Мы теперь тоже не без зубов.
— Это да, — кивнул Бурилом. — Только осталось придумать как мы их искать и брать будем.
— Искать, другого выбора нет, — сказал Бес, пожимая плечами. — Пройти подальше вниз, авось и сыщется.
— Река большая, Бес. Будем метаться, как щуки слепые, и тогда нас самих заметят раньше, чем мы кого найдём. Тут степняки по берегам рыщут, слух пойдёт быстро. Нет, искать не будем. Я думаю вот что. Сядем в нору и будем ждать, пока добыча сама придёт. Кто-нибудь да покажется.
— Дело говоришь, — согласился Волк. — Шариться по открытой воде нам не с руки. Лучше засаду устроить и подождать. Желательно в таком месте, чтобы нам выгоднее было.
Бурилом посмотрел на меня.
— Кормчий, ты реку чуешь. Попробуй найти нам такое место.
Я кивнул и отпустил свой Дар. Он потёк через потесь и развернулся, прощупывая реку впереди.
* * *
Солнце почти в зенит встало, когда я нашел нам подходящее место.
Даром я увидел, что дно впереди вдруг пошло косами. Песок наваливался с обоих берегов, мели торчали то тут, то там, а между ними вился петляющий, как тропинка между кочек, стрежень. Для «Нави» с её небольшой осадкой пройти даже не по стрежню можно, а вот тяжёлый купец, идущий вверх на вёслах, тут будет ползти шагом и молиться, чтобы не сесть брюхом на мель.
  
Обнаружив такое удобное место, я принялся искать нам место для засады и вскоре нащупал старицу. Карта в голове показывала, что рукав этот глубокий и тихий.
— Нашёл, — сказал я, взял нож, присел и нацарапал по палубной доске линию. По бокам насечки.