Речной Князь. Книга 3 (СИ)
— Вот река. Вот мели. Между ними стрежень, — нож пошёл зигзагом. — Узкий, извилистый. Любой купец с осадкой тут парус сбросит и пойдёт на вёслах, потому что на поворотах парус бесполезен, а на мель сесть — раз плюнуть. А мы сидем вот тут, — ткнул в сторону от линии. — Там старица. Вход в нее за камышом, с воды не видно. Купец входит в змейку, ползёт по стрежню, мы выскакиваем оттуда навстречу и берём его.
Волк наклонился над рисунком и долго его разглядывал, водя пальцем по зигзагу стрежня. Потом кивнул, и по этому кивку, я понял, что Волку место нравится, а Волку нравились только те места, из которых можно бить наверняка.
Бурилом провёл пальцем от старицы до змейки, прикидывая расстояние.
— Место доброе, — сказал Атаман. — Веди туда, кормчий.
Старицу нашли в полуверсте от змейки. Я вёл «Навь» вдоль берега, щупая Даром камыш, и чуть не проскочил мимо — вход казался просто прогалом между кустами. За камышом Дар показывал глубокую воду, и я повернул потесь.
— Паруса долой. Вёсла на воду, тихий ход.
Полотнища сдёрнули, мужики разобрали гребь. «Навь» ткнулась носом в камыш и полезла напролом. Камыш трещал и ломался под форштевнем, расступаясь перед корпусом. За кормой тянулась широкая полоса примятых стеблей. Через минуту «Навь» выскользнула в старицу и встала на тихой воде.
Внутри оказалось просторно. Берега в камыше, за камышом ивняк, и тишина такая, что слышно было, как лягушки квакают.
— Глубина? — спросил Бурилом.
Я прикинул Даром.
— Полторы сажени. Не сядем.
— Тогда поглубже заходим, подальше от русла, чтоб не болтаться у входа.
Мы прошли по старице вглубь, обогнули камышовый островок и нырнули за старую иву, которая свесила ветви до самой воды. Для нас она послужит занавеской. Здесь нас с реки не увидишь, даже если в старицу заглянешь.
Рыжий кинул канат на иву и затянул. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Гнус первым делом прошёлся по берегу, огляделся и присвистнул.
— А ничего тут. Уютненько. Как у бабки в подполе, только мокро.
— В подполе крысы, — заметил Бес, спрыгивая на берег.
— Мы и есть крысы. Большие, злые, с самострелами.
За маскировку взялись без команды, потому что каждый понимал — мачты над камышом торчат, как персты, и если кто-то с реки глянет в нашу сторону, всей засаде конец. Лыко и Сивый рубили ивняк и передавали на палубу. Клещ обвязывал мачту. Ветка за веткой она обрастала зеленью, теряя очертания. Рубец закидывал борта камышом, сгребая стебли погуще, чтобы тёмное дерево не просвечивало. Рыжий молча таскал охапками и укладывал. Получалось у него лучше, чем у остальных, потому что Рыжий любое дело делал аккуратно.
Щукарь стоял на палубе и был недоволен. Он всегда был недоволен, когда кто-то делал что-то с его кораблём, даже если делал правильно.
— Выше вяжи! Мачта торчит!
— Дед, старицу с воды не разглядеть, — сказал Клещ, утирая пот. — Мы за двумя поворотами и за ивой.
— Тебе не разглядеть, а южане глазастые! У них на мачтах дозорные сидят, сверху всё видно! Делай как сказал, и не спорь!
Клещ вздохнул и полез выше.
Гнус притащил охапку веток, бросил на палубу и сел, отдуваясь.
— Бес, мы за этот поход столько раз камышом обвешивались, что я скоро сам зарасту. Были черти, были поросята, теперь кусты.
— Кусты молчат, — сказал Бес.
— Намёк понял, но не принял. Рыжий, а тебе не кажется, что мы как-то часто прячемся? Может, мы не ушкуйники, а мыши?
Рыжий посмотрел на него и протянул ветку прямо в лицо. Гнус отмахнулся и заткнулся. На время.
Вскоре «Навь» стала частью берега. Мачта пропала в зелени, борта слились с камышом, и даже зная, где стоит корабль, я бы его с воды не углядел. Щукарь обошёл палубу, подёргал ветки, проверил, крепко ли держится, и остался доволен, хоть и не сказал этого вслух. Просто перестал ворчать, а у Щукаря это была высшая похвала.
Бурилом обошёл старицу по берегу, осмотрел выход, прикинул расстояние и вернулся довольный.
— Годится. Кто на мыс пойдёт за рекой следить?
— Я пойду, — сказал я и махнул рукой Бесу.
— И я, — Бес поднялся, подхватив топор.
С нами увязались Рыжий и Гнус, и Волк засобирался, проверяя самострел.
— Пятеро на мысу — не много? — спросил Бурилом.
— В самый раз, — ответил Волк. — Если что случится, впятером отобьёмся. Вдвоём на чужом берегу сидеть — дурное дело.
Бурилом кивнул.
— Остальные здесь. Увидите добычу — бегом сюда.
Мы перемахнули через борт и пошли к мысу.
* * *До мыса шли через ивняк. Мошкара налетела сразу, будто ждала этого момента.
Мыс выдавался в реку языком, заросшим кустами. С него просматривалась вода в обе стороны — вверх по течению до поворота и вниз, к змейке. Хорошее место. Мы залегли в кустах, и началось самое поганое — ожидание.
Солнце жарило. Мошкара висела столбом, садилась на шею, на руки, лезла в глаза. Волк лежал за кустом и не шевелился, будто мошкары не существовало. Бес привалился к стволу ивы и закрыл глаза, положив руку на топор. Рыжий лежал на животе, глядя на воду, и молчал.
Гнус маялся. Ёрзал, хлопал себя по шее, чесался и вздыхал.
— Бес, — прошептал он. — Бес, я сейчас сдохну. Она мне в ухо залезла. В левое. Сидит и жужжит.
— Тряхни головой, — сказал Бес, не открывая глаз.
— Тряхнул. Перелезла в правое.
— Значит, теперь в обоих ушах тихо.
— Издеваешься?
— Гнус, — сказал Волк, не поворачивая головы. — Ещё слово, и я тебя в реку скину. Там мошкары нет.
Гнус заткнулся. Впрочем ненадолго.
Время тянулось очень медленно, от блеска на воде болели глаза. Я смотрел на стрежень и ждал. Ожидание хуже любой работы, потому что когда работаешь — не думаешь, а когда лежишь в кустах и ждёшь, голова начинает перебирать всё, что может пойти не так.
— Как думаешь, Кормчий, — тихо спросил Бес, — придут сегодня?
— Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра или через неделю.
— Через неделю мошкара меня доест, — пробормотал Гнус в траву.
— Мошкара тебя не доест, — сказал Бес. — Ты невкусный.
— Ей так не кажется.
Рыжий чуть повернул голову и посмотрел на Гнуса. Потом снова отвернулся к реке. Этого хватило — Гнус вздохнул и замолчал, на этот раз по-настоящему.
Прошло ещё сколько-то времени, солнце перевалило за полдень. Волк вдруг встрепенулся и чуть приподнял голову.
— Вижу, — сказал он одними губами.
По стрежню, из-за поворота, неспешно выгребал струг. Крепкая купеческая посудина, гружённая так, что борта чуть ли не цепляли воду. На палубе человек десять-пятнадцать: гребцы потели на вёслах, сам хозяин стоял у потеси, да охранники в кожаных рубахах скучали с копьями. Для любой обычной ватаги — добротная добыча.
Бес тут же открыл глаза и подобрался. Гнус приподнялся на локте, напрочь забыв про мошкару. Его глаза хищно загорелись. Сработал охотничий рефлекс, что живёт в каждом ушкуйнике и бьёт в голову, когда добыча сама идёт прямо в руки.
— Кормчий, — прошептал Гнус. — Вон он. Один, без охраны. Мы его…
— Нет, — сказал я.
— Ярик, да мы его за милую душу… — горячо зашептал Гнус, уже подтягивая под себя ноги для рывка.
— Остынь, брат, — я положил руку ему на плечо, возвращая обратно в траву. — Пропустим.
— Ты чё, Кормчий? — Гнус непонимающе заморгал. — Струг-то добротный! Пол корабля добра точно есть!
— Есть, — спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. — Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?
— Дело Кормчий говорит, — вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. — Возьмём этих — река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.
— Во-во, — я кивнул. — Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?