Речной Князь. Книга 3 (СИ)

— Не шевелись, — одними губами бросил я. — Никто не двигается, не дышит.
Все замерли. «Плясун» медленно скользил вдоль берега. Я слышал, как на насаде кто-то шагнул к борту, скрипнув досками. Факел качнулся, бросив на туман рыжее пятно.
— Показалось, — буркнул голос. — Выдра, может. Или бревно проплыло.
— Какое бревно, дурья башка, запань стоит. Ничего не проплывёт.
— Ну значит, выдра.
  
Факел качнулся обратно. Голоса отдалились. Я выдохнул и оглядел своих.
Бурилом сидел на банке, сжимая в руке топор. Он посмотрел на меня и произнёс тихо, но так, что услышали все:
— Придётся рубиться. Другой дороги нет.
Я покачал головой.
— Их там десяток, может, больше. Свежие, в броне, с луками. А у нас — топор, два ножа и Рыжий с неработающей рукой. Поляжем, и вся наша работа в Городце псу под хвост.
— А что тогда, Кормчий? — Бурилом нехорошо прищурился. — Назад поплывём, к горящему порту? Или на берег вылезем и пешком через лес попрём?
Я не ответил. Закрыл глаза и отпустил Дар на всю ширину. Река раскрылась передо мной до последней мелочи — русло, запань, насад у левого берега, а правее, за стрежнем, там, где основное русло изгибалось широкой дугой, начиналась отмель, заросшая затопленным лесом. Стволы торчали из воды частоколом, между ними громоздились камни, топляки и кучи наносного мусора. Воды там было — собаке по брюхо. Любой нормальный человек в такое в жизни не полезет.
Но между корягами вилась узкая жила глубокой воды. Тонкая, извилистая, как змея. Для плоскодонки с малой осадкой достаточная.
Я открыл глаза и показал рукой вправо, в белую муть.
— Там отмель. За ней затопленный лес, коряжник. Воды по колено, дно в камнях и топляках.
Бурилом уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.
— И ты хочешь туда?
— Между корягами есть жила. Узкая, но нам хватит. Я её вижу.
— Малёк, — сказал он тихо. — В коряжник на лодке. Ты рехнулся? Мы днище вспорем в первый же миг.
— Кто другой может и вспорет, а я пройду. Разбирай вёсла, Атаман, и гребите тихонько как мыши.
Бурилом смотрел на меня ещё пару ударов сердца, потом молча убрал топор за пояс и кивнул на вёсла. Волк и Бес разобрали гребь без единого слова. Рыжий подсел к ним, перехватив весло здоровой рукой.
Я навалился на потесь и повёл «Плясуна» вправо, прочь от стрежня, в сторону берега, где за полосой ивняка начиналась мёртвая вода. Гребли тихо, опуская лопасти в воду без плеска. Вёсла входили в реку мягко и «Плясун» скользил сквозь туман, как тень.
Дно начало подниматься. Сначала полторы сажени, потом сажень, потом ещё меньше. Течение ослабло, вода стала вялой, стоячей. Запахло тиной, прелым деревом и болотной кислятиной. Мы уходили с живой реки в мёртвую заводь.
Первые коряги вынырнули из тумана. Чёрные, склизкие, облепленные тиной стволы торчали из воды под разными углами, некоторые едва высовывались, другие поднимались в рост человека. Между ними бугрились камни, обросшие мхом, и целые завалы наносного хлама. Воды здесь было так мало, что в просветах между корягами проглядывало дно.
— Вёсла переверните, — скомандовал я. — и толкайтесь ими от дна. Или руками толкайтесь.
Гнус перегнулся через борт, посмотрел вниз и прошептал.
— Ярик, тут воробью по колено. Мы же сядем, как…
— Молчи и греби, — оборвал я, не отрывая рук от потеси.
Дар пел в голове. Я чувствовал каждый камень под водой, каждый топляк и торчащий сук, способный распороть днище, как нож — рыбье брюхо. Между всем этим смертельным хламом вилась узкая полоса глубокой воды, не шире двух шагов, петляющая между корягами, как тропинка в чащобе. Откуда она взялась — бог знает, может, старое русло, может, подземный ключ размыл дно. Мне было всё равно. Главное — она была, и её пока хватало.
Я повёл «Плясуна» по этой нитке. Лодка пошла зигзагами, виляя между мёртвыми стволами, как змея в камнях. Я ворочал потесью чуть влево, резче вправо, снова влево, обходя невидимые преграды. Коряги проплывали в ладони от бортов, скользкие сучья тёрлись о днище со звуком, от которого у всех сводило зубы. Дважды «Плясун» чиркнул килем по камню, и палуба отозвалась дрожью, но я каждый раз успевал довернуть, и лодка соскальзывала с препятствия.
Бурилом сидел на носовой банке и смотрел вперёд, вцепившись в борт. Он ничего не видел — туман и коряги, коряги и туман, и лодка, которая петляет среди них по воле пацана, сидящего на корме с закрытыми глазами. Я закрыл глаза, потому что они мне мешали. Глаза видели опасность и заставляли разум паниковать, в то время как Даром я видел дно до последнего камешка. Он вёл меня по нему вернее любых глаз.
— Леший меня забери, — прошептал Волк, глядя, как очередная коряга проносится мимо борта в вершке от обшивки. — Он же вслепую ведёт. Вслепую, Атаман.
— Вижу, — отозвался Бурилом. — Греби и не мешай ему.
Мёртвый лес тянулся и тянулся, стволы стояли всё гуще, просветы между ними становились всё уже. Пару раз мне приходилось протаскивать «Плясуна» через такие щели, что ветки скребли по обоим бортам одновременно, и мужикам приходилось отталкиваться руками от склизких стволов.
Но жила держала. Воды было ровно на толщину ладони больше, чем наша осадка. Мы шли по самому краю. Одна ошибка и «Плясун» сядет на брюхо посреди этого кладбища.
Позади, со стороны запани, донёсся крик.
Я открыл глаза. Звук летел над водой, приглушённый туманом, но отчётливый — кто-то орал на насаде и ему отвечали несколько голосов разом.
— … тень видел! В протоку ушли, вправо!
— … какая тень, откуда⁈
— … говорю тебе — лодка! Малая, вёсельная! В коряжник свернула!
— … долблёнки на воду! Живо! Трое в каждую, и за ними!
Плеск, стук дерева о дерево — лёгкие лодки спускали в воду. Затем послышались голоса, звяканье оружия, а потом частый плеск вёсел. Долблёнки пошли за нами в коряжник.
— Хвост, — бросил Бес, обернувшись.
— Слышу. Толкайтесь быстрее.
Мужики навалились, отпихиваясь от стволов изо всех сил. «Плясун» прибавил, скользя по жиле. Я ворочал потесью, ведя лодку с закрытыми глазами, и одновременно слушал, что творится за кормой.
Лёгкие долблёнки шли быстро. Гребцы в них работали короткими вёслами, и в узких просветах между корягами лодки проходили не хуже нашего «Плясуна». Осадка у них была даже меньше, чем у нас, и на жиле они чувствовали себя достаточно вольготно.
Да только дна они не видели как вижу его я.
Туман висел сплошной стеной, вода в протоке была мутной и дно проглядывало только в самых мелких местах. Три лодки, одна за другой, шли за нами по звуку, растянувшись шагов на двадцать.
Они вслепую проскакивая между стволами и надеясь на удачу. Ближняя нагоняла нас стремительно и шла уже в десяти шагах за нашей кормой. Стрела свистнула из тумана и воткнулась в воду справа от кормы, подняв фонтанчик брызг. Вторая прошла над головой Бурилома.
— Ложись! — прошипел Атаман.
Гнус вжался в палубу. Стрелок бил вслепую, по звуку, но долблёнка подбиралась всё ближе, и скоро туман перестанет нас спасать.
— Волк, — процедил я, не отрывая рук от потеси. — Самострел. Сними его.
Волк молча нырнул под кормовую банку и выдернул оттуда самострел. Сапог в стремя, крюк на тетиву, рывок — замок щёлкнул, фиксируя смерть на взводе. Волк уложил болт в ложе, перевалился через корму и прижал щёку к прикладу, вглядываясь в туман за кормой.
Из белой мути проступил силуэт долблёнки. На её носу стрелок уже натягивал лук.
Волк спустил тетиву. Самострел коротко хлопнул. Болт ушёл в туман, и через мгновение оттуда донёсся удар и сдавленный вскрик. Стрелок повалился набок. Долблёнку мотнуло, гребцы шарахнулись, пытаясь удержать товарища.
  
— Есть, — выдохнул Волк, натягивая тетиву заново.
Первая долблёнка отстала, но средняя и задняя продолжали переть вперёд. Средняя вырвалась в голову, её гребцы наваливались на вёсла, не видя, что первая лодка встала.