В главной роли (ЛП)

Вместо этого называют мое имя.
Я не был уверен, что смогу это сделать. Капитан спросил, не хочу ли я произнести речь, и я сказал «да» прежде, чем мозг успел сообразить. И вот я здесь, мои ноги не гнутся и дрожат, когда я поднимаюсь с места.
Мама сжимает мою здоровую руку, прежде чем я прохожу мимо нее.
Путь до трибуны кажется длиной в сотню километров. Добравшись до нее, я вцепляюсь в края, просто чтобы устоять на ногах.
  
— Эм, привет. — Мой голос звучит хрипло, дрожит. Я прочищаю горло. — Большинство из вас знали Бреннана так же, как и я. Шумным. Преданным. И таким, которому невозможно было заткнуть рот.
По залу прокатывается тихий смешок. Я продолжаю.
— Мы были напарниками. В машине, на вызовах, в жизни. Он был тем парнем, который всегда прикрывал мою спину. Который делал каждую смену легче. Который мог стоять по колено в каком-нибудь дерьме и все равно отпустить такую шутку, что хотелось в него чем-нибудь бросить.
Я делаю паузу, пытаясь выровнять дыхание. Не выходит, потому что сердце бьется слишком быстро. Я продолжаю.
— Я не помню день, когда мы познакомились. Правда не помню. Я просто помню, что в один день его не было, а на следующий он появился — и с тех пор казалось, будто он был всегда. Словно Бреннан был чем-то постоянным. Данностью. И мысль о том, что его больше нет… у меня до сих пор не укладывается в голове.
В зале воцаряется тишина.
К горлу подступает ком. Я с трудом сглатываю.
— Я повидал немало пожаров. Видел множество разрушений. Но ничто не подготовило меня к этому. Ничто не может подготовить к потере человека, который знал все твои привычки, который заполнял тишину без лишних вопросов, который делал работу — и саму жизнь — более сносной.
Я опускаю взгляд. Мои руки дрожат.
— Я не знаю, как жить в мире, где Бреннана не существует. Но я точно знаю, что он не хотел бы, чтобы я вечно упивался этой болью. Он хотел бы, чтобы я снова смеялся. Выполнял свою работу. Жил.
Я поднимаю голову. Мои глаза сканируют толпу.
И тут я вижу ее.
Последний ряд, у прохода.
Энди.
На ней черное платье, волосы убраны назад, а руки нервно сцеплены на коленях. Ее взгляд прикован ко мне — глаза широко раскрыты и блестят от слез, и на секунду — всего на одну — я забываю обо всем остальном. Потому что она пришла.
Я заканчиваю речь, как могу. Не помню слов. Помню только, как на дрожащих ногах возвращаюсь на свое место, и как мама тянется ко мне.
Служба продолжается. Я почти ничего не слышу.
Я не перестаю думать об Энди. О том, как она дождалась, пока я окажусь у трибуны, чтобы зайти. О том, что она так и не подошла.
После финальной молитвы все встают. Люди начинают продвигаться вперед, чтобы выразить соболезнования семье Бреннана. Приглушенные голоса. Слезы. Объятия, которые ничего не исправят.
Я снова оглядываюсь назад.
Энди все еще там.
Я мягко сжимаю мамино плечо, отстраняюсь от нее и пробираюсь в конец зала.
Она видит, что я иду, и встает, приглаживая платье по бокам, словно пытается так унять нервы.
— Привет, — тихо говорю я.
— Привет.
— Я не был уверен, что ты придешь.
— Я тоже.
Ее голос звучит так тихо, что я едва его разбираю.
Я изучаю ее лицо. Что-то не так. Ее взгляд отстраненный, словно она здесь, но в то же время не здесь.
— Хочешь поехать ко мне? — спрашиваю я. — Посидим немного? Потом можем заказать еду. Или просто завалиться спать. Я непривередлив. Просто… не уходи пока.
Она медлит. Затем качает головой.
— Я не могу.
Воздух выбивает из моей груди, как от удара.
— В смысле?
— В том смысле, что я так не смогу, Коул. Я не могу делать вид, будто не умираю от страха каждую секунду. Будто я не сидела в том зале ожидания в больнице, гадая, очнешься ли ты вообще.
Я делаю шаг ближе, мои челюсти сжаты.
— Но я очнулся.
— Я знаю. А в следующий раз? Что, если нет? — Ее голос срывается. — Я люблю тебя. Я не планировала этого, но это так. И мне больно. Мне так больно, что я чувствую себя так, словно снова нахожусь в той больнице и жду, когда мне скажут, что их больше нет. Моих родителей. Тебя. Я не смогу пережить это снова.
Энди прижимает руку ко рту, словно пытается остановить слова. Или рыдание.
Я застыл как вкопанный.
— Энди…
— Прости, — шепчет она. — Но проще отпустить сейчас, чем продолжать падать все глубже и ждать, когда все рухнет.
Она поднимается на носочки и целует меня в щеку — точно так же, как в тот день, когда ушла из моей квартиры.
А затем проходит мимо меня, за двери, в серое послеобеденное время.
А я просто стою там.
Разбитый.
Снова.
* * *
Несколько часов спустя я сижу в пабе «О'Мэлли» с наполовину пустым бокалом виски и в компании парней, которые не знают, что делать со своим горем, кроме как запивать его мелкими глотками.
Трей рассказывает историю о том, как Бреннан вылез из окна второго этажа на мальчишнике, потому что не хотел оплачивать счет.
— Клялся, что проявил «финансовую ответственность», — говорит Трей, поднимая свой бокал. — Идиот все равно оставил внутри свою куртку с бумажником.
Мы все смеемся — громко и неожиданно.
Хорошо быть здесь. Громкие голоса. Звон бокалов. Это отвлекает. Меня окружают парни, которые все понимают. Мы все что-то потеряли, и в этом есть странное чувство утешения. Словно, разделив это бремя, нести его становится как-то легче.
Мы продолжая обмениваться историями. Бреннан и конкурс по поеданию пончиков. Бреннан, поющий в караоке после двух бокалов пива. Бреннан, тайком насыпающий блестки в ботинки капитана ради розыгрыша, который обернулся против него самого.
И я позволяю себе смеяться. Позволяю себе быть здесь.
Потому что сейчас я не могу думать об Энди.
Я просто не могу.
Если я позволю себе почувствовать то горе вдобавок к этому, я могу больше не подняться.
Так что я поднимаю бокал вместе с остальными, произношу тост за Бреннана и продолжаю держать на лице улыбку.
Даже если все внутри меня разрывается на части.
  
Глава тридцать девятая
 
КАК ИЗБЕЖАТЬ ОШИБОК
Энди
Я уже ковыряю шов на диванной подушке к тому моменту, когда доктор Рейес закрывает дверь и устраивается в своем привычном кресле. Ей за сорок, она всегда носит приглушенные цвета и мягкие кардиганы, ее взгляд ничего не упускает, а спокойствие нервирует меня сильнее, чем следовало бы.
Я периодически прихожу сюда со времен колледжа — достаточно долгое время, чтобы она знала о моих родителях, о том, как я срываюсь, и о том, как правильно задать вопрос, от которого мне захочется перевернуть кофейный столик. Мы не ведем поверхностных бесед. Мы не говорим о пустяках. Больше нет.
Доктор Рейес открывает свой блокнот, закидывает ногу на ногу и с минуту изучает меня.
— Расскажи мне, что происходит, — говорит она.
Я медлю. Хватаю декоративную подушку и прижимаю ее к животу.
— Я кое-кого встретила.
Она никак не реагирует, просто ждет.
— И я влюбилась в него. Сильнее, чем планировала.
Все еще ждет.
— Этот парень заставляет меня смеяться, даже когда я смертельно устала. И у него есть эта нелепая, кривоватая улыбка, которую он специально использует, когда знает, что раздражает меня. Он разговаривает с моей собакой как с человеком, и он просто… хороший. Милый, хороший человек, — произношу я, и мой голос смягчается.
— Это замечательно, Энди, — мягко говорит она.
— Он пожарный, — добавляю я. — И на прошлой неделе произошел несчастный случай. Коул чуть не погиб. Он все еще поправляется. А я не смогла с этим справиться, поэтому я… ушла.
  
Доктор Рейес даже не вздрагивает. Просто кивает.
— Расскажи мне больше.
— Ему становилось лучше, а мне — хуже. Каждый раз, когда я смотрела на него, я видела больничную койку. Я видела похороны.