В главной роли (ЛП)

Она хранит молчание, позволяя словам повиснуть в воздухе.
— И я не думаю, что это была просто моя накрученная паника — в той аварии действительно погиб его коллега. Бреннан. Это было ужасно.
— Мне жаль это слышать; должно быть, это было очень тяжело, — говорит доктор Рейес.
Я киваю.
— Я продолжала представлять, каково это будет, если подобное случится снова. Если на этот раз я потеряю Коула. И это… это сломало что-то внутри меня.
  
Она слегка подается вперед.
— И что ты сделала, когда появился этот страх?
— Я запаниковала.
— А после этого?
— Я… ушла.
Ее взгляд смягчается, но голос — нет.
— Уход сделал ситуацию легче?
— Нет, — шепчу я.
— Он заставил тебя почувствовать себя в безопасности?
Я качаю головой.
— Тогда давай называть вещи своими именами. Это избегание проблемы.
Я резко выдыхаю.
— Я не знала, что еще делать.
— И вместо того, чтобы рассказать ему все это, ты сбежала?
— Вроде того. Но я сказала ему, сказала, что не смогу снова пережить такую потерю.
Между нами на минуту повисает тишина. Не тяжелая. Просто… содержательная.
— А теперь?
Я пожимаю плечами.
— А теперь я здесь.
— Что говорит мне о том, что ты не хочешь продолжать бежать.
Я откидываюсь назад, все еще прижимая к себе подушку.
— Я не знаю, чего хочу. Знаю только, что больше не могу так себя чувствовать.
— Как думаешь, он когда-нибудь бросит свою работу? Перейдет на что-то с меньшим уровнем риска?
Я закидываю ногу на ногу, неловко ерзая.
— Не думаю. Коул любит это дело. И он в нем хорош. Я бы никогда не попросила его об этом. В смысле… не думаю, что попросила бы. Как вы считаете, что мне делать?
Доктор Рейес слегка подается вперед.
— Энди, твой мозг пытается защитить тебя от того, что, как ему кажется, может тебя сломать.
Я медленно выдыхаю.
— Ты согласна? — спрашивает она.
Я киваю, но движение скорее механическое. Ее слова имеют смысл, но мне не кажется, что это то, что я могу контролировать.
— Страх — это инстинкт выживания. Но любовь — это не то, что помогает выжить, а то, ради чего нужно жить. Снова и снова. Даже когда страшно. Потому что она того стоит.
У меня перехватывает дыхание и нет ответа.
Но я здесь. И это уже что-то.
Даже если чертовски больно.
* * *
Сначала я просто смотрю на бумагу.
Это глупо. Вот что я говорю себе, водя ручкой по чистому листу, словно пишу кому-то, кто действительно сможет это прочитать. Кому-то, кто каким-то образом может узнать, что происходит в моей жизни.
Но доктор Рейес сказала попробовать. Написать родителям так, как если бы они все еще были здесь. Словно они ждали телефонного звонка, который я так и не сделала. Словно я не заперла всю эту часть своей жизни в коробку и не задвинула ее в дальний угол шкафа.
И я пишу.
Привет.
Итак… я кое-кого встретила.
Кажется, что этих слов одновременно слишком много и недостаточно.
Его зовут Коул. Он пожарный. И прежде чем вы закатите глаза — да, я знаю, что это значит. Я знаю, что это рискованно, грязно, а иногда и страшно. Но он такой надежный. И добрый. И до одури красивый. И он заставляет меня смеяться, даже когда мне этого не хочется. Коул никогда не давит, когда я закрываюсь в себе, и никогда не отступает, когда я даю отпор.
Я делаю паузу, покусывая кончик ручки.
Думаю, он бы вам понравился. Мам, он в каком-то смысле старомоден — настаивает на том, чтобы придерживать двери и платить на свиданиях. Пап, он перестроил крыльцо в доме своей мамы, потому что хотел быть уверенным, что все сделано на совесть.
Слезы подкрадываются незаметно. В одну минуту я пишу, а в следующую — уже вытираю лицо рукавом толстовки.
Я заканчиваю письмо, особо не раздумывая. Не перечитывая. Затем складываю его пополам и несу в спальню.
Коробка все еще на том же месте. На верхней полке шкафа, за стопкой старых учебников, к которым я больше никогда не притронусь.
Я ставлю ее на кровать и поднимаю крышку.
Внутри лежат фотографии. Корешки билетов в кино. Браслет с шармами. Открытка на день рождения с неряшливым почерком моего отца. Засушенный цветок из старого маминого сада. Я подношу его к лицу и вдыхаю аромат.
Я кладу письмо поверх всего этого. Пусть полежит.
Потом сижу, скрестив ноги, и молчу, ощущая, как все это давит на меня.
Родителей больше нет.
Но я есть.
Я здесь, и я понятия не имею, что будет дальше.
  
Глава сороковая
 
ПРОТОКОЛ О РАЗБИТОМ СЕРДЦЕ
Коул
В моей квартире, наконец, тихо. Не слышно гула телевизора на фоне. Никаких посетителей, приходящих и уходящих с запеканками или проверками моего самочувствия, о которых я не просил. Только я, грелка и моя мама, переставляющая книги на полке в третий раз за эту неделю.
— Мне нравилось, когда книги о хоккее стояли на верхней полке, — говорю я, не поднимая глаз.
— А мне нравится, когда я могу до них дотянуться, — отвечает она не задумываясь.
Мои ребра все еще ноют, но боль уже не такая острая, как на прошлой неделе. Я больше не принимаю сильные обезболивающие, больше хожу, дышу свободнее. Но все по-прежнему болит — странной, тягучей болью где-то под кожей. Словно мое тело состоит из синяков, рубцовой ткани и затаившихся мин.
А под всем этим? Боль по Бреннану ничуть не притупилась. А то место, которое раньше занимала Энди? Оно ощущается такой же открытой раной.
Я бросаю взгляд на фотографию на журнальном столике — наш расчет на прошлогодней праздничной вечеринке на станции. Бреннан в самом центре, держит печенье в форме пожарного гидранта и ухмыляется как идиот.
Я с трудом сглатываю.
Мама наконец садится с кружкой в руке, не сводя с меня глаз.
— Насколько сегодня болит?
— Терпимо, — лгу я.
Она бросает на меня выразительный взгляд.
— Ладно. Хреново. Но уже меньше, чем раньше.
— Прогресс, — говорит она. — А как насчет другого?
— Какого другого?
Мама приподнимает бровь.
— Не прикидывайся дурачком, Коул. Я о девушке.
Я откидываю голову на спинку дивана.
— Я не знаю.
— Ты ей звонил?
— Она ушла.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Нет, я ей не звонил. — Я провожу рукой по лицу. — Написал пару раз. Но я не хочу умолять кого-то остаться, когда сам еще пытаюсь вспомнить, как стоять на ногах.
Мама делает медленный глоток чая.
— Иногда люди убегают, потому что им страшно, а не потому, что им плевать.
— Ей страшно, — тихо говорю я. — И я это понимаю. Черт возьми, я и сам испугался. Но от этого не становится менее больно.
— Нет, — произносит она. — Не становится.
Я киваю.
— И я ведь не могу пообещать ей, что больше никогда не случится ничего плохого. Может, Энди просто не сможет с этим справиться — кто знает.
С минуту мы просто сидим. Просто дышим. Такое молчание бывает только в кругу семьи.
— Я скучаю по нему, — наконец говорю я, кивая на фотографию. — Я все жду какого-нибудь дурацкого сообщения или что Бреннан заявится с теми ужасными конфетами с заправки, которые он так любил. И каждый раз, когда этого не происходит… я словно теряю его заново.
Мама тянется ко мне и сжимает мое колено.
— Я знаю, милый. Мне так жаль, Коул.
Я киваю, моргая чаще, чем мне бы хотелось.
— Позволь себе горевать. Это нормально. На исцеление потребуется время, и тебе не обязательно во всем разобраться прямо сегодня.
— Я знаю. — Я делаю паузу. — Но я правда думал, что Энди будет частью этого процесса.
  
Мама улыбается — грустно и с нежностью.
— Тогда, возможно, она ей еще станет.
  
Глава сорок первая
 
ДЕШЕВОЕ ВИНО И СНОГСШИБАТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ