Путь домой
Думая об этом, Йегуда-Лейб наподдал ногой большой мешок с тем, что несомненно было человеческими зубами. Он выругался и попятился, зацепившись штаниной. И именно в такой позе, наклонившись и изогнувшись, он случайно разглядел сквозь завалы барахла нечто.
Намек на мерцающий свет. Дверь. А за дверью горит огонь.
*Лилит шла одна в холодном голубоватом свете луны. Ее спутницы-кошки оставляли на снегу легкие следы — тут царапнул коготь, там мазнул хвост, — но от ее босых ног следов не оставалось.
Долгое время Блюма шла с ними, не говоря ни слова; она была не уверена, что хочет идти дальше, и не уверена, что может остановиться.
Время от времени одна из лилин догоняла Лилит — то серая кошка вспрыгивала к ней на плечо, то серая женщина оказывалась с нею рядом, — и они недолго шли вместе, в молчании или тихо беседуя. Казалось, для Лилит неважно, сопровождает ли ее кто-то. Вернее, казалось, что ее всегда кто-то сопровождает, даже если рядом никого нет.
Путь, которым они шли между могил, был длинным и извилистым. Да приведет ли он вообще куда-нибудь? — засомневалась Блюма. Капризная тропинка вилась во все стороны, словно подчинялась лишь прихоти Лилит.
Как только Блюма об этом подумала, заговорила одна из серых женщин:
— Тут не так, как в мире живых. Направление куда менее важно, чем принято думать.
У Блюмы екнуло сердце. Если это не мир живых, то что? Она повернула голову и увидела только серую кошку.
— Но мы же куда-то идем? — выкрикнула Блюма в темноту.
— Конечно, — раздался голос за ее плечом.
Блюму это не убедило, и она тихонько прошептала, едва слыша саму себя:
— А куда?
Идущая впереди Лилит ответила, не поворачивая головы:
— В Жабинск. За невестой.
Что за бессмыслица! В Тупике все знают: самая короткая дорога в Жабинск ведет через лес, и это явно была не она.
И снова голос — такой тихий, что непонятно, звучит он у нее в ушах или в голове:
— Направление куда менее важно, чем принято думать.
— Это нелегко понять, — заговорила идущая сбоку серая женщина. — В мире, из которого ты пришла, люди передвигаются по земле. Здесь же движется земля, а люди неподвижны.
Блюма потрясла головой, чтобы отогнать видение: ее бабушку опускают в холодную землю.
— Но я знаю лучшую дорогу в Жабинск.
— Это не для нас, — покачала головой лилина.
— Существуют правила, — добавила другая.
— Кладбище — обитель со многими дверями, — послышалось сбоку. — Можно войти там, где умирает живой.
— А вот вернуться обратно куда сложнее.
Лилит приостановилась, изучая проход между двумя памятниками.
— Но в Жабинске будет свадьба.
— Ты слышала?
— Званы все.
— Все подряд.
— Без исключения.
— И мертвые и живые.
— И прочие.
— Хоть в обычное время нам закрыт доступ в мир живых.
— Приглашение живого помогает прорвать барьер.
У Блюмы голова шла кругом.
— Будь начеку.
— Следуй за нами.
— Можно войти на кладбище там, где умирает живой.
— А ты следуй за нами.
— И будь начеку.
— Нас направляет Лилит…
— Мы сможем вернуться, — сказали сестры-лилины, — туда, где живут смертные.
*Что-то было не так. Комната была какая-то неправильная.
Хотя Йегуда-Лейб потерял счет времени, но он никак не предполагал, что бродил среди полок полгода. И все же в окне перед собой он собственными глазами видел серый и пасмурный летний вечер.
Как такое может быть?
Он осторожно двинулся вперед.
Перед ним была биллиардная с бархатными портьерами и деревянными панелями. В камине догорал огонь, на краю стола стоял бокал бренди, валялись кии; казалось, игру бросили на середине. Комната выглядела так, будто обитатели покинули ее пять минут назад, и в то же время так, будто никого тут не было долгие годы.
И то и другое было правдой. Маммон скупал не только вещи, но и места, и мысли, и воспоминания. И много чего еще.
Когда Йегуда-Лейб толкнул дверь в дальнем конце комнаты, увиденное разом успокоило его и встревожило. Перед ним снова оказалась биллиардная — в голубых тонах, а не в красных, как первая. Но здесь за окном мелкий дождик поливал бурые осенние листья.
Йегуда-Лейб оглянулся. За окном в первой комнате летнее солнце освещало зеленую листву.
Ему стало не по себе. Время в комнатах текло по-разному.
Йегуда-Лейб хотел было шагнуть в голубую комнату, но громкий треск заставил его вздрогнуть и обернуться.
Игра за красным биллиардным столом продолжалась, шары изменили положение, бренди в бокале стало значительно меньше. При этом в комнате никого не было.
— 3-здравствуйте, — сказал он.
Ответа не последовало.
Он поежился. Может, пора выбираться отсюда?
И в это мгновение из глубины Сокровищницы донесся шум. Хриплое карканье.
Ворон! Отец!
Йегуда-Лейб ринулся вперед.
Сперва шли биллиардные — то прибранные и неиспользуемые, то насквозь пропахшие дымом сигар, в одной даже провалился потолок. Но потом мотивы изменились.
Вот комната, заставленная карточными столами, стулья отодвинуты, карты розданы. Там были и привычные масти — черви, пики, бубны и трефы, и совершенно незнакомые. Шляпы. Часы. Небесные тела. Уши.
Йегуда-Лейб оказался в каменной каморке, где не было ничего, кроме недоигранной шахматной партии, потом проскочил через дверь и очутился в длинном зале с деревянными стенами и с натянутой посреди зала сеткой — это была старинная теннисная площадка.
Карканье ворона эхом отдавалось по всей Сокровищнице.
Наконец Йегуда-Лейб прошел через тяжелые белые двери и очутился в роскошной галерее, где пол был устлан толстым ковром.
Тут. Карканье доносилось отсюда.
Галерея заканчивалась лестницей, и, заглянув в пролет, Йегуда-Лейб увидел на нижней ступеньке ворона. Тот исступленно хлопал крыльями и подскакивал, но не мог оторваться от пола. Неудивительно, что попытки были обречены на неудачу: ворон был весь обвешан драгоценностями — тяжелыми цепями, массивными золотыми кольцами, даже на голове у него была водружена корона; с таким грузом у бедняги не было ни малейшего шанса взлететь.
Йегуда-Лейб стремительно сбежал вниз, пролет за пролетом, поворот за поворотом, и, задыхаясь, сграбастал трепыхающийся, каркающий пучок черных перьев.
— Отдай мне его! — вскричал он, чуть не плача. — Отдай!
К его ужасу, ворон рассмеялся.
— Поздно.
— Что? Почему?
Но он уже и сам понял: птичье горло больше не светилось.
Словно лязгнув ножницами, ворон щелкнул громадным клювом; мальчик разжал пальцы, и птица с глухим стуком шлепнулась на пол.
— Что ты с ним сделал?
— Продал.
— Что-что? — непонимающе переспросил Йегуда-Лейб.
— У меня имелось одно, а нужно было другое, — прокаркал ворон. — Так устроен мир.
Йегуда-Лейб пришел в ярость. Он с трудом удержался, чтобы как следует не пнуть мелкого беса.
— Он же не твой… Как ты мог его продать?!
— Ха! Я, по крайней мере, за него кое-что получил, а что бы мог предложить ты?
Йегуда-Лейб смешался.
— Тогда скажи, где он.
Ворон снова хрипло рассмеялся.
— Придется тебе потолковать с владыкой Маммоном.
— Где? — скривился Йегуда-Лейб.
Ворон показал клювом на другой конец зала: большие двойные двери, одна створка приоткрыта.
Йегуде-Лейбу не терпелось найти отца; он бросил ворона в его тщетных попытках взлететь и не расспросил о подробностях сделки.
А зря.
Маммон коварен. И он не любит прямых путей, это всем известно.
*Даже после всего увиденного зал за двойными дверями поразил Йегуду-Лейба.
В дальнем конце на возвышении — пустой золоченый трон. Перед ним — мраморный стол затейливой формы, заваленный грудой самых разных инструментов; чего тут только нет — газовая лампа, ювелирная лупа, пилы, стамески, резцы, зубила, шприцы…