Путь домой

— Говорят, — продолжал нахальный бесенок, — на кладбище прибыл сам владыка Маммон.
Теперь засмеялся один Велиал. Короткий смешок похож был на укол ледяного ножа.
— Если владыка Маммон изволит почтить нас своим присутствием, уж будь уверен, мы об этом узнаем.
Эта колкость была встречена дружным смехом.
Блюма с трудом пробралась в тесную группку, окружающую Велиала, и тут же поняла: зря она это сделала. Один за другим демоны обращали внимание на Блюму — на ее затрапезную одежду, растрепанные волосы.
  
Впрочем, эти демоны не отличались от тех, что снаружи. Стоило им отвести от девочки глаза, как она в тот же миг становилась невидимкой.
— К тому же я не могу представить, что здесь может понадобиться Маммону. У Азазеля явное преимущество, а Маммон не склонен вступать в игру, если нет шанса победить.
— Но это правда, милорд, — возразил один из подлипал. — Его недавно видели рядом с кладбищем. В кресле на колесиках.
— Ха! Я верю, что некто видел кого-то напоминающего Маммона, но в последнее время тот если и выезжает из Сокровищницы, то в карете размером с дворец, запряженной слонами. Ему, увы, недостает изысканности и вкуса.
Не успели эти презрительные слова слететь с уст Велиала, как людоед-привратник зычным голосом провозгласил:
— Владыка Маммон, вечно алчущий!
— Не может быть…
Бледное лицо Велиала побагровело.
По шатру прокатился шепоток. Маммона не ждали, а он был могущественным и влиятельным демоном.
Вскоре вся толпа ринулась к человечку в инвалидной коляске. Каждый демон добивался его внимания.
— Нет и еще раз нет! — раздался сквозь шум слабый тенорок. — Я буду счастлив рассмотреть все ваши предложения, но не здесь и не сейчас. Я тут проездом.
Блюма протискивалась, проталкивалась сквозь чудовищно плотную толпу.
— Нет-нет, — говорил голос, — я не могу остаться. Вы должны навестить меня в Сокровищнице. Повторяю, я тут проездом.
Маммон был мал ростом и больше всего напоминал сморщенный желтый лимон. Зубы и очки блестели в рассеянном лунном свете, но Блюма едва их замечала. Ее глаза были прикованы к креслу, в котором восседал Маммон.
Сначала ей показалось, что оно искусно сплетено из ивовых прутьев, потом — что вырезано из кости, так тонок и изящен был узор. Лишь увидев неестественное положение рук, толкающих коляску, она поняла.
Коляска была сделана из ногтей.
Ногти, прорвавшие ткань рукавиц, были тщательно изогнуты в форме сиденья, подлокотников и осей. Чтобы отрастить ногти такой длины, наверняка требовались долгие годы, даже десятилетия.
Блюма не могла поверить, что десять изогнутых ногтей, превратившихся в коляску, успели вырасти у стоявшего за ней мальчика.
И тут она его узнала.
Йегуда-Лейб.
Они виделись только вчера (а это и вправду было вчера?), и он за короткое время как-то умудрился похудеть, побледнеть, осунуться, волосы стали длиннее, глаза запали. Он озирался вокруг — явно что-то искал.
Блюма быстро опустила голову — у нее уже вошло в привычку прятаться от любопытных глаз, чтобы оставаться невидимкой. И устыдилась: Йегуде-Лейбу сейчас хуже, чем ей, а она прибегает к своим уловкам, вместо того чтобы броситься на помощь.
Она вновь подняла глаза, и вина и страх в ее душе расцвели пышным цветом.
Потому что зоркие голубые глаза Йегуды-Лейба смотрели прямо на нее.
  
Жабинск
 
Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей — приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.
Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.
Это были хасиды, его ученики.
Хасид — ничто без своего Ребе, как парус — ничто без ветра и тесто — ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.
Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог — на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, — чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай — свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.
И это событие нельзя было пропустить.
Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади — под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.
Глубокой ночью повалил снег. Поток пришлых стал иссякать. Бородатые постояльцы ешивы начали клевать носом, и раздраженное шиканье слышалось чаще, чем пение или молитва, — в конце концов, сон есть сон.
Оттого последним бодрствующим хасидам — четверым молодым друзьям, которых звали Фишл, Мендл, Велвл и Рувен, пришлось выйти на воздух. Когда наступила полночь, они стояли на улице — смеялись, болтали, притоптывали от холода.
От православной церкви на холме донесся перезвон колоколов, и хасиды замолчали, прислушиваясь.
Это был долгий и радостный день. Юноши были возбуждены и полны ожиданий, а ходящие по кругу бутылка водки и трубка табаку никак не способствовали трезвости мыслей.
И все же в замирающем звоне колоколов Они расслышали шаги по снегу. И на дороге, ведущей в город, увидели последнего запоздалого путника. Молодого человека в длинном черном плаще. Чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.
— Сюда, путник! — закричал Фишл. — Иди к нам! Темный незнакомец остановился посреди улицы.
Мендл разогнал облачко дыма и, едва ворочая языком, позвал:
— Эй, друг, иди к нам!
— Да-да, присоединяйся, друг! — помахал ему Фишл.
Незнакомец повернул к кружку хасидов.
— Добро пожаловать! — сказал Фишл.
Темный незнакомец уже и позабыл, когда в последний раз кто-то был ему рад. У него защипало в носу, это было странное чувство — печаль не печаль…
Заплетающимся языком Фишл представил друзей:
— Это Рувен, вон тот с трубкой — Мендл, тот, что поет безостановочно, — Велвл, а я Фишл. А тебя как звать?
Четыре пары веселых глаз уставились на незнакомца.
— Это зависит от того, кто спрашивает.
Хасиды расхохотались.
Между тем это была чистая правда: сторож из церкви на холме назвал бы его иначе, чем эти хасиды.
— Ну и хорошо, — отозвался Фишл. — Всем нам иногда хочется убежать от прошлого. Но тебе не о чем тревожиться. Ты среди друзей.
Темный незнакомец знал, что такое друг, но никогда в его присутствии этим словом так щедро не разбрасывались.
— Откуда ты, друг? — спросил Мендл.
Вот опять. Они что, издеваются?
— Я странствую из одного места в другое, но мой дом всегда со мной.
— Вполне тебя понимаю, — кивнул Рувен. — Я сам пару лет провел в странствиях и знаю, что со временем сама дорога становится домом.
  
Остальные согласно закивали.
— Послушай, друг, — заявил Фишл, — если тебя тяготит что-то из прошлого, если ты в тоске — тебе надо увидеться с Ребе.
— Да, обязательно, — подтвердил Рувен. — Ребе невероятно мудр. А какие чудеса он творит! Я знал паломника, который шел три дня, чтобы вместе с Ребе один раз прочесть таханун, а вернувшись домой, обнаружил: все его куры начали нести яйца с золотыми монетами вместо желтка.