Путь домой

Так уже лучше.
Исер рассказал ему о трех способах защиты от не чистой силы. Каких?
— А побыстрее нельзя? — не унимался Маммон. — Еле тащимся.
И правда, Йегуда-Лейб едва продвигался вперед от тяжести коляски болели пальцы.
Думай же! Думай!
Три способа защиты… Что же Исер сказал?
Первый — красная нитка.
Если бы он не лишился красного шарфа… Но что об этом сейчас вспоминать.
  
Еще два способа… Что там было?
Холодное железо. Но где ж его раздобудешь, когда руки приросли к проклятой коляске!
Нет, не годится.
А третий? Был же и третий.
Холодное железо, красная нитка…
— Эй, парень, ты совсем застыл. Ну поживее!
Коляска застряла, наехав на подъеме на здоровенный булыжник, и не желала двигаться дальше. Йегуда-Лейб толкал ее и так и этак — без толку.
— Кнута захотел?
Пальцы нестерпимо болели — и от тяжести коляски, и оттого что этот песок в рукавицах натирал их как наждаком. Зачем он вообще надел эти дурацкие рукавицы?
— Да шевелись же ты!
Йегуда-Лейб последним усилием протолкнул кресло.
И тут случилось странное.
На среднем пальце правой руки сломался ноготь. Палец, не связанный с коляской, сгибался теперь свободно. А в рукавице только прибавилось этого песка.
Что же там, в его рукавицах?
И вдруг Йегуду-Лейба осенило.
Соль! Нечистая сила против нее бессильна.
Еще в прошлой жизни, в Тупике, до драки с Исером, до встречи с отцом, он насыпал в рукавицы соли: дома вся соль вышла. Теперь понятно.
И как же вовремя он вспомнил!
Йегуда-Лейб резко развернул коляску, чтобы объехать еще один торчащий булыжник. Как он и надеялся, сломался еще один ноготь — на этот раз на левой руке.
Соль разъедала его наколдованные ногти.
— Поосторожнее, парень!
— Прошу прощенья, — пробормотал Йегуда-Лейб, не в силах удержать ухмылку.
Над головой у них, за снегом и облаками, голубая молния разорвала темноту.
— Ну и ночка! — вздохнул Маммон.
И будто предваряя гром, по улицам пронесся густой бас. Слов не разобрать, но все и так понятно — таким повелительным, грозным, почти устрашающим был этот голос.
Маммон резко обернулся, и Йегуда-Лейб понял еще до того, как тот заговорил.
— Это Ребе!
И словно эхом, по всей округе раскатился настоящий гром.
— Вперед! — скомандовал Маммон. — Вперед!
*
Блюма выскочила из проулка. Ноги заплетались, бежать было невмоготу. Но рядом прыгали и скакали лилины, и их сила будто была и ее силой, поддерживала и воодушевляла.
Вдалеке Блюма видела бегущую Рохл, внучку Ребе; то и дело та оскальзывалась на мокром снегу. Ясное дело, они ее догонят.
Мрачная гордость охватила Блюму.
И тут позади нее, подобно грому, раздался голос.
Блюма не могла не обернуться. Там стоял Ребе в белом облачении. Лица было не разглядеть под молитвенным покрывалом, но Блюма знала, что он не сводит с нее горящих глаз и читает в ее душе, словно в хорошо знакомой книге.
Ребе поднял руку и произнес нараспев:
Он обращался к каждой свече, каждой лампе, каждому очагу на каждой улице. И стоило ему договорить последнее слово и опустить руку, как все они подчинились его воле: теперь из всех окон лился на дорогу яркий свет.
Пока Блюма смотрела на Ребе, лилины ее обогнали. Они завывали, плевались, вертелись, скакали и пытались спрятаться в полоске тени, оставшейся в самой середине залитой светом улицы.
И кошек стало уже не шесть, а пять. Одну настиг свет, и она исчезла, как исчезает тень, стоит взойти солнцу.
Неистово шипя, три из оставшихся сестер развернулись и помчались мимо Блюмы к Ребе. Выпущенные когти, шерсть дыбом, хвост трубой.
И тут Ребе снова заговорил:
И на глазах у Блюмы три нападавшие кошки словно растворились в прыжке и с диким мявом исчезли. Две последние лилины замерли, их расширенные глаза горели злобой и страхом.
А Рохл не останавливалась. Вот она выбежала на широкий перекресток, повернула и понеслась дальше.
Нельзя дать ей убежать!
Из последних сил Блюма рванулась вперед, мимо оцепеневших лилии, к перекрестку. Впереди летела, неслась внучка Ребе, и окна по обе стороны улицы ярко освещали дорогу.
— Стой! — закричала ей велел Блюма. — Подожди!
Но внучка Ребе все бежала.
У следующего поворота Блюма почти догнала ее. Это была узкая улочка, даже и не улочка, так, проулок, и тут было куда темнее. Блюма заморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Что там?
Теперь Ребе был далеко позади, и она изумилась, когда снова услышала его голос — он словно доносился из каждой двери в Жабинске.
Голос негромко прошелестел:
Блюма остановилась.
Словно силой этих слов все вокруг переменилось. Блюма по-прежнему видела, где тьма, но тьма уже не скрывала от нее происходящее.
Она увидела, как по узкой дороге быстро приближается кучка танцующих хасидов, а в такт танцу — в самом центре круга — хлопает в ладоши знакомая жуткая фигура.
По улице шла Смерть.
Смерть пела и пела мелодию без слов, и все же Блюме казалось, что она слышит одно-единственное слово — словно тень мелодии, летящей по проулку:
— Блюююююмаааа…
В пальцах что-то дернулось.
Блюма поглядела: ложка. Она все еще держит в руках ложку.
И ложка, пустая ложка сама по себе начала вращаться вокруг собственной оси.
У Блюмы в глазах все поплыло, дыхание прервалось; сердце колотилось все сильнее. Невероятная тяжесть давила на грудь, голова от страха отказывалась думать.
Она приближается.
Темная сила приближается.
А Рохл бежит прямо ей навстречу.
В ушах у Блюмы звучал голос Лилит: «Она станет одной из сестер — так или этак».
Что же я делаю? Из-за меня зта девочка попадет прямо в лапы Смерти.
— Рохл!
Внучка Ребе обернулась. В морозном воздухе ясно было видно облачко пара от ее дыхания.
Как спасти Рохл? Где им укрыться?
— Кто ты? — испуганно спросила Рохл.
— Сама не знаю, — покачала головой Блюма. — Но это неважно.
Смерть уже совсем рядом — нет времени объяснять.
И тут в голове у Блюмы всплыли слова субботнего песнопения, звучавшие в синагоге, когда свиток Торы укладывали обратно в ковчег: «Она — древо жизни для тех, кто ей привержен…»
— Синагога! Бежим!
*
— Быстрее, парень! Быстрее! — подгонял Маммон.
Йегуда-Лейб послушно прибавил ходу. Два ногтя на правой руке никак не обломятся. Зато левая целиком свободна.
Вот только времени остается все меньше.
Когда они добрались до перекрестка, невыносимо яркая молния разорвала небо, и они увидели его — совсем рядом, рукой подать.
Ребе.
Это был Ребе!
— Стой! — прохрипел Маммон. — Стой! Стой! Стой!
Йегуда-Лейб попытался остановить коляску, развернув ее поперек спуска; он скользил и скользил, упирался ногами в булыжную мостовую, а когда ухватился левой, свободной рукой за коляску, с радостью почувствовал, что хрупкий ноготь на правом мизинце тоже сломался.
Остался всего один!
— Слушай внимательно, — приказал Маммон. — Мы должны подойти к нему не спеша, чинно, как будто просто выбрались подышать свежим ночным воздухом и случайно на него наткнулись.
Йегуда-Лейб не представлял, кому бы пришло в голову дышать свежим воздухом в такую погоду, ну да какая разница. Бутылочка с огоньком его отца была тут, в кармане пальто, такая теплая на ощупь.
  
Нужно оторвать последний ноготь во что бы то ни стало, прямо сейчас.
— И не смей рта открывать, — продолжал Маммон, — ни при каких обстоятельствах. Даже если он тебя спросит. Даже если я тебя спрошу. Понял?
— Понял, — кивнул Йегуда-Лейб, почти не прислушиваясь к словам демона.