Путь домой

Сейчас — или никогда!
— Отлично. Поехали.
Похоже, что никогда.
Но другого шанса не будет.
— Сейчас, — сказал Йегуд а-Лейб. — уже едем.
Он развернул коляску к подножию холма и с размаху саданул освободившейся левой рукой по правой — раз, другой, третий.
— Что ты делаешь? — забеспокоился Маммон; его тонкий голосок стал еще пронзительней.
Последний ноготь, так долго не желавший уступать. наконец обломился. Йегуда-Лейб больше не чувствовал ужасной тяжести коляски.
  
Свободен!
Он рывком оттолкнул коляску, и Маммон в панике и ярости заорал, когда подскакивая на булыжниках, она покатилась в сугроб.
Нельзя терять ни минуты.
Йегуда-Лейб стащил рукавицы и сунул их в карман.
Тепло отцовского огонька растеклось по всему телу. Он все еще тут.
Йегуда-Лейб осторожно вытащил стеклянную бутылочку, озарившую снежную ночь, прижал ее к груди и тихо всхлипнул.
Он должен добраться до Ребе.
*
Ребе, тяжело дыша стоял посреди дороги.
И справа и слева очаги и лампы постепенно тускнели. В воздухе стоял запах догорающих свечей.
Творилось что-то странное, а что — Ребе не мог понять. Вот пройдет свадьба, и все уляжется, надо будет расспросить знакомых служителей и вестников. Выяснить, в чем тут дето.
Впрочем, сейчас все, кажется, наладилось: повылезавшие мертвяки изгнаны или сами убрались, внучку больше никто не преследует, в синагоге она будет в безопасности. Не то чтобы не о чем беспокоиться этой ночью, но, пожалуй, уже можно вернуться домой, в теплую комнату.
Нет, что-то все же происходит. Что-то непонятное.
Даже ветер ведет себя странно: то завьется тугой спиралью, притихнет, затаится, то зашипит, хлестнет, как кнутом, резанет по глазам.
Словно с чем-то борется.
Словно чего-то боится.
Что знает ветер, чего не знает Ребе?
Ребе со вздохом обернулся. Давно ему не приходилось прилагать столько усилий за одну ночь, а ведь он уже немолод. Спотыкаясь, Ребе медленно двинулся домой. Ему и вправду нужно отдохнуть.
Снег валил все сильнее, хлопья становились все крупнее, все гуще. Очертания домов по обе стороны дороги сделались почти неразличимы. Поэтому Ребе, еще ничего не видя, услышал за собой ритмичный топот ног, хлопающие в такт ладони и одинокий голос, неуверенно тянущий тоскливую мелодию.
Ребе эту мелодию откуда-то знал, да только не мог сообразить откуда.
Он обернулся и всмотрелся в снежную пелену.
— Эй?
Сквозь плотную белую завесу он разглядел неясные очертания: несколько человек брели, клубились, танцевали под хлопки костлявых ладоней.
И в центре кружка был некто. В снежной дымке Ребе никак не мог его разглядеть.
— Эй? — снова окликнул он.
Они все танцевали, а ладони все отбивали ритм.
Внезапно певший замолчал и тяжело вздохнул.
— Праведный Ребе, — раздался голос из центра круга. — Помоги мне. Ты должен мне помочь.
Ребе шагнул вперед и, щурясь, стал вглядываться в снежную тьму.
И тут небеса расколола яркая голубая молния, залившая светом всю улицу.
Жабинский Ребе разглядел фигуру в самом центре крута: длинная густая борода чернее ночи, плащ чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.
Ребе мертвых.
*
— Ребе!
С каждой минутой снег валил все гуще и гуще и уже почти завалил Йегуду-Лейба.
— Ребе, мне нужна ваша помощь!
Йегуда-Лейб почти ничего не видел вокруг, улица стала сплошным белым пятном. Куда идти?
— Ребе, ну пожалуйста!
Никто не отвечал.
Осторожно передвигая ноги, мальчик пробирался вперед. До него доносились невнятные голоса — то ли бормотание, то ли пение — и шаги.
— Ребе, — голос Йегуды-Лейба был уже не громче хриплого шепота.
Он ведь точно видел этого святого человека.
Йегуда-Лейб остановился, не зная, в какую сторону двигаться. И теперь расслышал еще какие-то звуки — поближе.
Он обернулся, вглядываясь во тьму. Точно, кто-то совсем близко. Хрипло и резко дышит.
— Кто здесь? — крикнул мальчик в темноту.
На миг все стихло.
И тут же на него накинулся Маммон — яростно рыча, впиваясь зубами и вцепляясь скрюченными пальцами, вскочил ему на спину, опрокинул на землю, впечатал лицом в мокрые, скользкие от снега камни мостовой, рвал волосы, изрыгал ядовитые слова — «мошенник!», «вор!», «я тебе покажу!», «ты мне заплатишь!», Йегуда-Лейб отбивался, лягался, брыкался и все-таки ухитрился сбросить демона, но сияющая бутылочка выскользнула у него из пальцев и покатилась по заснеженной улице, и он вскочил на ноги, бросился за светом во тьму, было ужасно холодно, и Маммон снова подпрыгнул, больно ударил, впился острыми зубами в плечо, Йегуда-Лейб заорал, рванулся, навалился на демона и снова сумел вырваться, свет, свет, он должен добраться до этого света, но теперь и Маммон заметил светящуюся точку и с диким воплем «Мое! Мое!» понесся по заснеженной дороге, протягивая к бутылочке крючковатые пальцы.
Йегуда-Лейб видел его гадкую ухмылку, блестящие черные глаза, в которых отражался свет ушедшего отца.
В нем нарастал гнев.
— А ну убери руки!
Маммон расхохотался.
Йегуда-Лейб перебежал улицу, схватил коротышку за лацканы и стал его колотить о заснеженную землю, а тот упорно твердил «Мое! Мое!». Наконец бутылочка выскользнула из его цепких пальцев. Йегуда-Лейб отшвырнул демона в сторону и потянулся за бутылочкой, но Маммон тотчас же оказался у него на спине, между лопаток, надавил всей своей тяжестью, больно заломил за спину руку и ткнул лицом в снег.
— Не получишь! — завопил он. — Это не твое, мерзкий воришка!
Йегуде-Лейбу никак не удавалось сбросить демона, ни в какую не мог он дотянуться до света. Казалось, рука сейчас сломается. Он отчаянно выкрикнул:
— Ребе, Ребе, ну пожалуйста!
И тут он увидел ее — свою рукавицу. На снегу, там, где он ее уронил, совсем рядом, скомканную, грязную, затоптанную. Рукавицу с солью.
Маммон со смехом выкручивал ему руку и одновременно тянулся за светящейся бутылочкой, не замечая, что Йегуда-Лейб свободной рукой шарит в снегу.
Последним судорожным усилием Йегуда-Лейб сбросил демона на землю и щедро обсыпал его голову соляным градом.
Время словно замерло.
Маммон зашипел, потом задымился. Там, куда попадала соль, появлялись горелые пятна. Катаясь по снегу и пытаясь закрыть лицо, он с душераздирающим визгом откатился назад, в снежную ночь. И исчез — забрав с собой и ужас, и ярость.
Йегуда-Лейб времени не терял. Свет вмиг оказался в его руках, и он снова громко взмолился:
— Ребе!
*
Падал неслышный снег, и Темный Вестник приблизился к Жабинскому Ребе. А вокруг них медленно кружили в танце хасиды.
— Святой Ребе, — вздохнул Вестник, — о святой Ребе! Они подарили мне новую, жестокую скорбь.
— Кто? — спросил Жабинский Ребе.
— Твои хасиды. Они мне обрадовались. Они назвали меня другом. И только я знаю, как сильно они ошибаются.
— Откуда? — нахмурился Ребе.
— Что-что? — Вестник потряс головой, словно хотел, чтобы вопрос вывалился у него из уха.
— Откуда ты знаешь, что они ошибаются?
— Знаю, и все.
— Откуда? — еще сильнее нахмурился Ребе.
Издалека донесся отчаянный мальчишеский крик, и Ребе обернулся.
Где-то там, за кругом танцующих, за стеной падающего снега, был виден яркий свет.
— Я тебе скажу, — заговорит Темный Вестник, и Ребе снова повернулся к нему. — Я прихожу к каждому — мужчине, женщине, ребенку, — когда наступает его время. Иногда страждущие рады моему приходу, но, когда уже пора посмотреть мне в лицо, никто из них, ни один, не называет меня другом.
Ребе прищелкнул языком и покачал головой.
  
— Ты все-таки бестолков, друг мой.
И снова послышался душераздирающий вопль. Ребе резко обернулся. Там, в темноте, кому-то угрожает опасность — кто-то зовет на помощь.
— Научи меня, Ребе, — сказал Вестник. — Научи, и я не буду бестолков. Эта скорбь невыносима.