Путь домой
Вот он, могучий злодей, завернут в одеяльце, уши заткнуты ватой, коляска подпрыгивает по заснеженной булыжной мостовой.
Зато роста он для этой коляски самого подходящего. Прямо идеальный размер.
Но Йегуда-Лейб недолго наслаждался этим зрелищем. Люди старались уступать им дорогу, но все равно народу было — не пройти, приходилось протискиваться, толкаться и беспрестанно извиняться. Еще хуже стало, когда Маммон начал постанывать в коляске. Йегуда-Лейб не понимал, то ли демон нервничает, то ли на него так действуют псалмы, но в любом случае хотел пробраться через толпу как можно быстрее, пока Маммон не передумал.
Йегуда-Лейб рассекал поток псалмопевцев, как тяжелый тесак кровавую тушу, когда вдруг услышал грубый голос:
— Тот самый мальчик. Волосы длинные, картуз маловат, старая котомка — все как она сказала.
Йегуда-Лейб обернулся, и у него от страха все оборвалось внутри.
Три солдата в разномастной экипировке, оборванные и грязные, пробирались сквозь толпу. Хасиды расступались, давая им дорогу, но никто, казалось, не замечал того, что Йегуде-Лейбу было ясно как Дены все трое давным-давно мертвы.
Йегуда-Лейб глянул вперед: он почти в самом конце улицы, вдруг удастся выбраться раньше, чем они его догонят?
Не факт, что удастся.
Глубоко вздохнув, он склонился к коляске и прошептал:
— Заранее извиняюсь.
Закутанный сверток беспокойно пошевелился.
И Йегуда-Лейб понесся вперед, налетая на людей и используя коляску как таран. Один из преследователей грязно выругался. Солдаты стали расталкивать хасидов, суматоха перешла в панику, люди пытались убежать подальше от разъяренных солдат, началась давка.
Всеобщее замешательство подарило Йегуде-Лейбу несколько драгоценных секунд. Он уже пробрался через самую гущу, оставив солдат позади, свернул за угол и со всех ног помчался по пустой улице. До места встречи оставалось всего ничего, еще один поворот — и они там.
Маммон выпутался из одеяльца и неуверенно сел в коляске.
— Что случилось? Что это было?
— Солдаты, — пропыхтел мальчик в ответ. — Но, кажется, мы их потеряли.
Маммон обернулся, его глазки-бусинки расширились.
— Нет. Не потеряли.
Оглянувшись, Йегуда-Лейб увидел трех солдат, вынырнувших из-за утла.
— Не гляди — беги! — завопил Маммон.
Йегуда-Лейб рванул за угол. Вдали, у входа в узкий проулок, маячила девочка, и он со всех ног бросился к ней, оскользаясь на мокром снегу.
Блюма окликнула его, когда он был уже совсем близко:
— Что там? Что стряслось?
Йегуда-Лейб не сразу вспомнил, что теперь ее не узнать. К ее неуловимым чертам приходилось привыкать — так глаза привыкают к темноте.
— Потом! — крикнул он. — Бежим!
Они только свернули в проулок, как за утлом раздались тяжелые шаги преследователей, их сапоги грохотали все ближе и ближе.
— Что это? — в смятении спросила Блюма.
В узком проулке надо было идти гуськом, и она сейчас тормозила движение. Йегуда-Лейб приложил палец к губам и замахал на нее: беги же!
Позади сердито переругивались солдаты:
— Куда он делся?
— Вот паскуда!
— Заткнись. Вперед!
Блюма уже почти добежала до конца проулка, топот солдатских сапог затихал в снежной дали, но внезапно девочка пронзительно закричала.
В конце проулка кто-то преграждал им путь.
Блюма попятилась, закрыла рот рукой, но с улицы уже послышался голос солдата:
— Кто тут?
Человек в конце проулка, мыча, шагнул вперед.
Попались.
— Чего ты ждешь? — прошипел Маммон из коляски. — Заплати ему.
— А это еще кто? — с ужасом прошептала Блюма.
Йегуда-Лейб нетерпеливо отмахнулся:
— Владыка Маммон, вечно алчущий. Неважно.
— Кто-кто?
— Потом объясню.
Человек в конце проулка снова замычал. Воняло от него ужасно.
— Что делать? — воскликнула Блюма.
— Сюда! — заорал солдат с улицы, и сапогн загрохотали ближе.
— Говорю же, заплати ему, — повторил Маммон.
И тут Йегуда-Лейб распознал запах.
Это же Мотке! Вечно пьяный перевозчик из их местечка. Из Тупика.
— Мотке! — позвал он.
— Мотке, откуда ты взялся? — прошептала Блюма.
Мотке издал невнятный звук — то ли пытался объяснить, то ли просто откашлялся.
— Не тратьте времени, — вмешался Маммон, — заплатите ему, и дело с концом.
Как бы соглашаясь с ним, Мотке протянул раскрытую ладонь.
— У меня нет денег, — сказала Блюма.
— Ну и у меня тоже, — вздохнул Йегуда-Лейб.
Вообще-то у него в кармане лежала странная монета, подаренная темным незнакомцем, — но он о ней совершенно забыл.
— Веселое дело, — пробормотал Маммон.
Топот сапог был уже совсем близко.
— А у вас? — спросил Йегуда-Лейб. — У вас же наверняка что-то есть.
— Здесь нет, — ответил Маммон. — Ав долг он не пустит.
Три темных фигуры пробежали мимо поворота, но один из солдат все же вернулся и заглянул в проулок.
Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.
— Эй, давайте сюда! — заорал солдат.
Чтобы протиснуться в узкий проулок, ему пришлось повернуться боком и руками нащупывать путь.
Впереди — раскрытая ладонь, позади — тянущиеся пальцы.
— Мотке, — в ужасе завопил Йегуда-Лейб, — Мотке, мы же из Тупика!
— Тууупикх… — забормотал Мотке.
Двое других солдат уже протискивались в проулок.
— Хватай их! Держи!
— Ну да, Мотке, Тупик, — убеждал его Йегуда-Лейб. — Там община, и мы все платим тебе жалованье.
— Хрррыхм… — произнес Мотке.
— Мы тебе уже заплатили.
— А! — обрадовался Мотке. — Ага! Туууупикххх…
Он низко поклонился, повернулся, словно дверь распахнул, и дал им пройти.
На второе кладбище Блюма выскочила первой, за ней Йегуда-Лейб с коляской.
Все здесь было как прошлой ночью — холодно, пусто, безжизненно. Но теперь кладбище не ограничивалось кирпичной оградой, а простиралось так далеко, как видел глаз. Вдали из-под снега там и сям торчали надгробия, а высоко над головой небо постепенно меняло свой цвет: серый день переходил в лиловые сумерки и дальше в черную ночь, царившую в Дальнем Краю.
Блюма обернулась посмотреть, не бегут ли по пятам солдаты-мертвецы, но никого не было. Солдаты, проулок и даже перевозчик — все осталось далеко позади.
Йегуда-Лейб с облегчением выдохнул.
— Поторапливайтесь, — велел Маммон. — Понятия не имею, чем ты так разозлил генерала Думу, но рано или поздно он тебя настигнет.
Две пары глаз — зоркие и затуманенные — встретились над головой сидящего в детской коляске демона.
Дул холодный, пронзительный ветер, и Йегуде-Лейбу казалось, что его шею царапает пара когтистых лап. Где же он оставил свой шарф?
— Ну что, — сказал он, — пошли?
— Да, — вздохнула Блюма, вглядываясь в темную даль. — Идем.
Далеко позади вызванивали городские колокола, а они направились вперед, в лиловый сумрак.
*Падал снег. Колокола в старой церквушке на холме звонили и звонили, и на первом жабинском кладбище проснулся тот, кто спал в пустой могиле.
Темный Вестник со стоном перекатился на спину и заморгал.
Тысячу лет, не меньше, не удавалось ему проспать целую ночь. Но он все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Бледно-серый свет угасающего дня резал глаза, а колокола неумолчно отдавались под черепом оглушительным звоном.
Головная боль — это очень мягко сказано.
Что же случилось?
Темный Вестник стонал и ворочался в могиле, снег присыпал складки его черного одеяния, а память потихоньку возвращалась.
Холодная стеклянная бутылка. Обжигающая нутро жидкость. Улыбающиеся лица. Песня. Танец.
Но что-то еще. Страх или дурное предчувствие. Тяжесть вины.
Что же случилось?
Темный Вестник с трудом встал и, шатаясь, выбрался из могилы. Его тошнило, голова раскалывалась. И едва ему удалось чуть-чуть прийти в себя, как вкрадчивый голос неподалеку произнес:
— Преподобнейший!
Темный Вестник сжал голову руками. Ну пожалуйста, не надо кричать, сделайте такую милость…