Путь домой

— Преподобнейший! — повторил Велиал, легко лавируя между надгробиями. — Я так счастлив, что вас тут застал. Я только хотел…
— Велиал, — сказал Вестник, — умоляю, потише.
— Конечно-конечно, преподобнейший! Но я должен вам сообщить…
Темный Вестник вздохнул.
— Позже, прошу тебя; я не в состоянии…
— Но произошло нечто воистину ужасное. Воистину ужасное!
— Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.
  
Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.
Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?
— Но, преподобнейший… — прошипел Велиал.
— На сегодня все, — объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.
Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.
Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?
Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось — что-то серьезное. Ужасное.
Но что?
Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.
Крутом было пустынно.
В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.
Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…
Что же это было?
Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.
Пусто.
Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.
Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей — распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.
Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.
— Прости, пожалуйста! — произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.
На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.
— Прости, что беспокою, — сказал он, — но нам нужен десятый человек для миньяна.
Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.
— Псалмы, — пояснил хасид и показал на окно наверху. — Молимся за Ребе.
И как молния сквозь снежный буран, в голове вспыхнули картины.
Ребе. Его доброта. Его дружелюбие.
А потом он упал.
По его вине.
— Помолишься с нами? — спросил хасид.
— Конечно, — отозвался Темный Вестник. — Конечно. Веди.
  
Кружной путь
 
Лилит была недовольна.
Лилины сгрудились вокруг израненной сестры — вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.
Она была страшно недовольна.
Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:
— Начнем войну?
— Что-то нужно делать, — вздохнула Лилит. — Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…
Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.
— Придется преподать ему урок.
— Да уж, придется, — согласилась Лилит.
— Глупо воевать с Думой, — возразила третья сестра. — С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.
— Да, это непросто, — сказала Лилит, — а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.
— Его имя означает молчание, — заметила первая сестра. — А какое у молчания оружие?
— Речь о войне, — пояснила другая. — Оружие Думы — война.
— Вот именно. И он им превосходно владеет, — сказала Лилит.
— Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…
— Надо было забрать Блюму, — прошипела одна из серых сестер, — когда была возможность.
— Не исключено, что она нам еще сослужит службу, — тихо сказала Лилит.
— И как же?
Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:
— Сестра!
Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.
— Да? — отозвалась она.
— Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?
Раненая сестра села, морщась от боли.
— Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.
Глаза у Лилит сузились.
— Орудии?
— А может, они хотят использовать Блюму так же, как мы — Рохл? Как живой сосуд? — предположила одна из сестер.
Лилит поморщилась.
— Может.
— Прости, но я думаю, что им нужен клинок, а не сосуд, — сказала раненая. — Я имею в виду мальчика, который был вместе с Блюмой.
— Что?!
— Его глаза, — задумчиво сказала раненая сестра. — У него очень зоркие глаза.
Лилит отвернулась.
Сплошные вопросы. Чересчур много вопросов.
Думе надо отомстить, это ясно. Но он чрезвычайно опасный враг.
И еще поговаривают, что в этом деле замешан Маммон.
Многовато могущественных игроков. Необдуманные действия могут обернуться бедой.
Возможно, этим нужен именно мальчик. Если так, то Лилит вполне могла бы забрать девочку. Маловероятно, что Думу или Маммона интересует в Блюме то же, что сестер.
Но с Блюмой была связана и другая возможность, невероятная, от нее дух захватывало.
Ложка.
Лилит не могла забыть про ложку.
— Пора действовать, — заговорила она, и все лилины разом подняли головы. — Отведите раненую сестру в наше убежище — для исцеления. Соберите там все силы сестринства и ждите моего возвращения.
— Хорошо, сестра, — хором ответили лилины.
— А ты куда? — спросила раненая.
— Мне нужно кое-что разузнать, — ответила Лилит. — Отправлюсь за советом к Данталиону.
*
Данталион… Блюма уже слышала это имя.
— Кто это? — спросила она.
— Повелитель слухов и хранитель тайн, — объяснил Маммон; голос у него прерывался, когда коляска подпрыгивала на снежных ухабах. — В его книгах записано все сокрытое, и если Ангела Смерти можно низвергнуть, то Данталион об этом узнает.
Данталион… Где же она слышала это имя?
— А с чего бы этому повелителю слухов делиться тем, что известно ему одному? — пропыхтел Йегуда-Лейб, с трудом толкая коляску.
— Не с чего, — согласился Маммон. — Данталион ревниво охраняет свои тайны. Но у нас с ним крепкий союз: он единственный удостоен чести знать, что хранится в моей Сокровищнице, а за это я иногда — нечасто — могу попросить у него совета. Есть, впрочем, одна закавыка: его ответы подчас нелегко истолковать.
— Понятно, — отозвался Йегуда-Лейб. — Тогда я пойду с тобой, и мы зададим вопрос вместе. Две пары ушей лучше, чем одна.
Маммон от души рассмеялся.
— Ну нет, по его правилам, спрашивать можно только наедине; тайны не рассказывают в компании.
— Хорошо, — согласился Йегуда-Лейб. — Тогда обещай, что попросишь у него разъяснений, если чего не поймешь.
— И это против правил, — сказал Маммон. — Данталиону можно задать только один вопрос. Поэтому так важно спросить правильно.
— И что же ты хочешь у него спросить?
— Может ли смертный низвергнуть Смерть?
Йегуда-Лейб задумался.
— А не лучше бы поконкретнее?
— Это как раз одна из ловушек Данталиона, — усмехнулся Маммон. — Чем конкретнее вопрос, тем меньше информации в ответе. Если я спрошу, удастся ли такому-то мальчику, сыну таких-то родителей, живущему в таком-то месте, развязать войну с Ангелом Смерти и низвергнуть его, чтобы вернуть душу умершего отца, — Данталион просто ответит «нет», а за этим «нет» могут стоять самые разные вещи: может, низвергнуть Ангела Смерти удастся, а вернуть душу отца нет, а может, на свете есть другое место с тем же названием… Короче говоря, любые лишние детали помогают Данталиону скрыть правду.