Путь домой
— Кому тебе? — недоуменно спросил Йегуда-Лейб.
— Посмотри внимательнее, — сказал голос и добавил мягче: — Даже тут ты не один.
Не один? Конечно же, один.
— Посмотри внимательнее, — повторил голос.
И он всмотрелся. И увидел.
По привычке он предпочитал смотреть живым глазом — так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.
— Блюма…
— Уж поверь мне, — сказала Блюма. — От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.
— Но почему у него мое лицо?!
— Потому что у нее и мое лицо, — отозвалась Блюма. — Посмотри внимательнее.
И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.
Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили когда-либо или будут жить от начала времен и до своей смерти.
— У нее мое лицо, у нее твое лицо, — сказала Блюма. — Не нам выбирать.
Йегуда-Лейб не мог сдержать дрожи.
— Блюма, — сказал он, — Блюма, мне страшно.
— Все хорошо, — сказала Блюма.
У Йегуды-Лейба уже не оставалось сил сопротивляться этой холодной и ужасно острой штуке, которую он сжимал в руках; он больше ничего не мог сделать, вообще ничего.
Потому что тьма создает свет. Потому что ложка создает суп. Потому что овчарка создает стадо.
Йегуда-Лейб невероятно устал.
— Позволь мне жить, — сказал Ангел Смерти.
Уже не сдерживая рыданий, Йегуда-Лейб швырнул орудие Ангела Смерти к подножию очага.
Домой
Упрятав кинжал в складки черного одеяния, Ангел Смерти медленно выпрямился у очага.
— Если б у меня было право мстить, — он говорил ровным голосом, подавляя гнев, — я бы вас в порошок стер, не сомневайтесь.
Обессиленный Йегуда-Лейб так и сидел, привалившись к очагу; Блюма с трудом поднялась на ноги.
— Уходите! Вы не можете тут оставаться.
Блюма устало повернулась к двери.
— Этот путь вам заказан, — сказал Ангел Смерти. — Никому не дано войти в эту дверь и из нее же выйти.
— А как нам тогда уйти? — спросил Йегуда-Лейб.
Смерть хранила гробовое молчание.
— Через окно? — спросила Блюма.
Смерть оставалась безучастной.
Блюма осторожно подошла к окну и открыла его.
— Куда нам идти? — спросил Йегуда-Лейб.
— Покажешь нам дорогу? — спросила Блюма.
— Нет, — ответил Ангел Смерти. — Нет никакой дороги. Вы видели мое лицо, и теперь каждый ваш шаг вперед, покуда мы снова не встретимся, будет вести лишь по одной дороге — ко мне.
— Ясно, — кивнула Блюма. — Тогда мы не пойдем вперед. Мы пойдем задом наперед.
— Но в каком направлении? — спросил Йегуда-Лейб.
Блюма выглянула в открытое окно.
— Если движешься, направление куда менее важно, чем принято думать. Это каждый знает.
Она забралась на подоконник и спиной вперед полезла из окна.
— Идешь?
*С того момента, как Ангел Смерти переправился через реку в Тупик, до того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб выбрались из Башни Смерти, прошло всего семь земных дней — столько длится шива. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.
А вот обратный путь — задом наперед — дается куда медленнее.
Целую вечность, как им казалось, брели они вслепую по траве, а Смерть продолжала пристально следить за ними из окна своего маленького домика.
Ангел Смерти и правда был зол. Но так долго он следил за ними совсем по другой причине.
Дело в том, что пока Йегуда-Лейб не приставил ему прямо к горлу тот клинок, что разрезает все, к чему прикоснется, Ангел Смерти кое-чего не понимал. Умоляя пощадить его, он услышал не только свой голос, но и неисчислимое множество других молящих голосов — на разных языках, в разных местах, в разные времена — с самой первой смерти, постигшей этот мир. И он прозрел.
Это и есть ответ. Всех и каждого.
Вот эти двое из Тупика, обессиленные, израненные, измученные, — они знали, что с ними в конце концов случится, и все равно не отступили.
И наблюдая за ними в окно, Ангел испытывал не только гнев, но и что-то вроде нежности.
Тяжело ведь целый год вслепую пробираться через высокую траву — даже если у тебя полно сил. Раз за разом Ангел видел, как они помогают друг дружке, поддерживают, не дают упасть. Две красные петельки, сплетенные вместе в бесконечном шарфе жизни.
Теперь Ангел будет по ним скучать, как скучают по друзьям, — так, как сказал ему Ребе.
Покуда они снова не встретятся.
*Вперед! Вперед!
И задом наперед!
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Время больше ничего не значило. Даже медленно увеличивающееся расстояние между ними и маленьким домиком не имело никакого значения.
Существовало только движение: вспять, неуклюже, вслепую.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Нельзя оборачиваться — ни на миг.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Согретая солнцем земля, высокая мягкая трава под босыми ногами.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
В какой-то момент им стали попадаться разные странные вещи. Изрешеченный пулями нагрудник. Окровавленное белое одеяние. Разбитые очки.
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
Вскоре разного рода рухлядь стала попадаться чаще: побелевшие кости, размокшие книги, каменные обломки. Бородатый череп. Разодранное молитвенное покрывало.
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
День за днем. Неделя за неделей.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Окошко все уменьшалось, день за днем, неделя за неделей, а Темный Вестник наблюдал, как они отдаляются.
И внезапно, словно сморгнули слезу, Ангел исчез из крошечного окошка вдали.
Позже Йегуда-Лейб полностью осознает то, что узнал тогда, но сейчас, по правде говоря, они просто шли — шаг за шагом, шаг за шагом.
Существовал только путь. И только они двое.
Когда один спотыкался, другая протягивала руку. Когда одна уставала, другой ее приободрял. Когда один думал, что свихнется уже от бесконечного монотонного движения вспять, он видел лицо другой — такое же измученное, но решительное.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Неделя за неделей. Месяц за месяцем.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Со временем трава под ногами стала редеть; теперь они шли по широкой равнине, заваленной мокрой черной одеждой — пальто и платьями, шляпами и платками, брюками и чулками… Повсюду, насколько хватало глаз, тряпки хлюпали, перекручивались, перепутывались рукавами и штанинами.
И вот уже ни травинки, лишь до самого горизонта — груды брошенной черной одежды, чавкающей под ногами.
А Блюма и Йегуда-Лейб все шли. Снова и снова. Месяц за месяцем. Шаг за шагом.
Похолодало, голые ноги стыли и краснели, одежда под ногами подмерзала.
Малу-помалу пошел снег.
Они шли и шли, назад и вспять, а снег постепенно засыпал все вокруг.
Траурные одежды, покрытые снегом и льдом, обретали плоть, становились все заметнее. К Блюме и Йегуде-Лейбу тянулись перекрученные рукава, в них тыкали перчаточные пальцы.
Но они шли дальше.
Снова и снова.
Вскоре под снегом уже ничего не было видно — остались только белые сугробы, только заснеженные холмы и долины до горизонта.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Снег валил все сильнее и сильнее, сгущался белой пеленой.
И задом наперед, шаг за шагом.
Выл ветер.
— Блюма? — окликнул Йегуда-Лейб.
— Йегуда-Лейб? — окликнула Блюма.
Где-то звонил колокол.
Руки наталкивались на тусклую белую пустоту.
И внезапно оба, словно споткнувшись одновременно о порог, упали на спину.
С того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб покинули Башню Смерти, до того момента, как они упали, прошел один земной год — столько длится кадиш. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.