Путь домой
А вот обратный путь дается куда медленнее.
*Блюма и Йегуда-Лейб упали бок о бок на хрустнувший снег. Колокол все звонил, и гудящее эхо висело в воздухе, словно теплый запах ночного костра.
Там, где они очутились, снегопад давно прекратился; снег улегся и умялся, подтаял и снова замерз, маленькая полянка покрылась блестящей ледяной коркой.
Где же они?
Они шли долго, это Блюме было ясно. Ноги болели, ступни онемели от холода, они шли и шли, шаг за шагом, шаг за шагом, пока не свалились. Привыкнув за долгие месяцы к ритму ходьбы, она чувствовала себя неуютно и беспокойно, словно непременно нужно было идти дальше.
Почему они остановились? Почему упали?
Отряхнув голову от снега, Блюма взглянула на свои босые красные ноги и поняла, обо что споткнулась: будто дожидаясь ее, на снегу аккуратно стояли старые ботинки, которые она сбросила на пороге дома Смерти, и толстые шерстяные чулки свисали с них как дразнящиеся языки. А рядом — кожаные башмаки Йегуды-Лейба с перекрученными шнурками.
Блюма села и радостно потянулась за ботинками.
— Йегуда-Лейб, — позвала она не глядя, зная, что он рядом.
Йегуда-Лейб тоже поднял голову и, увидев башмаки, не то хмыкнул, не то облегченно выдохнул.
Они посидели рядышком, натягивая на ноги носки и чулки, просовывая шнурки в дырочки, завязывая двойные узлы.
Крупные капли воды барабанили вокруг по заледеневшему насту.
Блюма согнула и выпрямила ноги, встала, потопала, чтобы согреться, пошевелила пальцами в шерстяных чулках.
Йегуда-Лейб все еще сидел на снегу, любуясь на свои ноги в башмаках.
Звон не умолкал, и Блюма обернулась на звук: кто-то подвесил к низкой ветке березы бронзовый колокол, видавший виды и позеленевший от времени.
Блюма осторожно протянула руку и прижала язычок колокола; затянувшийся звон утих, и в наступившей тишине Йегуда-Лейб услышал журчание воды неподалеку.
— О, приятно видеть вас снова, — раздался голос неподалеку.
Знакомый голос, и лицо знакомое, но никогда раньше ни Блюма, ни Йегуда-Лейб не слышали, чтобы он говорил так разборчиво.
— Мотке? — поразилась Блюма.
— Привет! — помахал тот.
И Йегуда-Лейб внезапно понял, где они.
За сутулой спиной улыбающегося Мотке видна была быстрая река и лодка, за ними — раскисшая дорога, ведущая в Тупик, и еще дальше — первые покосившиеся домишки местечка.
— Блюма! — воскликнул Йегуда-Лейб.
Но измученная, голодная и счастливая, она уже и сама поняла.
— Вижу.
— Сдается мне, что вы хотите на другую сторону, — сказал Мотке.
— Да, — кивнула Блюма, а Йегуда-Лейб добавил: — Пожалуйста.
Мотке улыбнулся еще шире.
— С превеликим удовольствием.
Ноги подкашивались, но Йегуда-Лейб заставил себя встать.
— Прежде чем мы отправимся, — сказал Мотке, — должен предупредить вас об одном неприятном обстоятельстве: чтобы я мог вернуть вас из того места, куда вы ушли, вы должны мне заплатить.
— Погоди, — сказала Блюма, — но разве тебе не платит община Тупика?
— Боюсь, это совсем другая переправа, — виновато поморщился Мотке.
Йегуда-Лейб и Блюма принялись шарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного, но Мотке остановил их.
— Мне нравится ваше рвение, и все же долгий опыт позволяет мне вернее определять ценность вещи, чем ее владельцу. Позволите?
— Конечно, — сказал Йегуда-Лейб.
Мотке действовал быстро и решительно, его заскорузлые, мозолистые руки тщательно обхлопали плечи, локти и запястья Йегуды-Лейба, дотронулись до головы, прошлись по груди.
Минуту спустя Мотке принял решение.
— Стой спокойно, — скомандовал он и, слегка надавив на лоб, запустил два ловких пальца в глазницу, где когда-то был правый глаз, и вытащил вращавшуюся там старую монету.
В голову хлынул холодный воздух.
Монета в ладони Мотке подрагивала и билась, словно вытащенная из воды рыбка.
— Твой перевоз оплачен, — объявил Мотке.
С Блюмой, однако, дело обстояло сложнее.
Мотке проверял снова и снова — и с каждым разом все больше хмурился.
— Ой-ой-ой, — сказал он, — у тебя слишком мало того, что не было бы частью тебя.
Этим можно было бы гордиться, подумала Блюма, но сейчас она просто испугалась, что не удастся вернуться домой.
— Может, хоть что-то?
Они немного поторговались по поводу единственного оказавшегося у нее постороннего предмета: Блюма совсем забыла о вырванном из Данталиона листе, который она засунула в карман. Мотке заинтересовался, внимательно проглядел, зачитал вслух отрывок («проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть…»), но все же объяснил, что не может принять в уплату за перевоз краденое.
Безнадега!
— А может, мы переправимся и принесем тебе плату? — предложил Йегуда-Лейб. — Наверняка в Тупике мы что-нибудь найдем.
— В долг не могу, — покачал головой Мотке.
— А если я переправлюсь и вернусь с платой за нее?
Мотке снова покачал головой:
— Я очень рад вас видеть, но еще больше буду рад, если мне не придется видеть вас снова. Это непросто — перейти на другую сторону и вернуться.
— Но что же делать? — расстроился Йегуда-Лейб.
— Нельзя пересечь границу, не заплатив за перевоз, — сказал Мотке. — Правила очень древние и очень строгие.
— Ну пожалуйста! — взмолилась Блюма. — Я хочу заплатить. Я хочу попасть на ту сторону. Что я могу отдать?
Мотке с опечаленным видом пожал плечами.
Обоих охватила паника; вокруг тяжело падали капли талой воды. Что делать?
— Ну что ж, — помолчав, сказал Мотке, — плата внесена, и я должен переправить своего пассажира.
— Подожди! — воскликнула Блюма.
— Нет! — крикнул Йегуда-Лейб.
— Я все понимаю, — сказал Мотке, — но без платы…
И снова пожал плечами — мол, что тут поделаешь. Повисло молчание.
Йегуда-Лейб стал судорожно разматывать шарф.
— Вот. Это правда ценная вещь. Возьми.
— Не надо! — крикнула Блюма. — Зачем ты…
— Перестань, — отмахнулся Йегуда-Лейб.
Мотке бережно взял в руки шарф.
— О, это очень высокая цена, — сказал он.
Йегуда-Лейб собирался перечислить достоинства шарфа: как мать связала шарф, чтобы сыну было тепло, как шарф помог спастись, как пропитался кровью его отца, как вернулся к нему в невероятных обстоятельствах и как согревал и оберегал на пути к Смерти и обратно. Но Мотке, похоже, не нуждался в пояснениях.
— Ты уверен? — переспросил он.
Йегуда-Лейб кивнул.
— Хорошо.
Мотке медленно провел руками по всей длине шарфа и забрал все красное. Потом он аккуратно сложил шарф из некрашеной шерсти и протянул Йегуде-Лейбу. И повернувшись к Блюме, объявил:
— Твой перевоз оплачен.
*— Какая нелепость! Какая непроходимая глупость!
Дума и Маммон, древние и облеченные властью демоны, преклонили колени перед Ангелом Смерти.
— Я никогда не верил, преподобнейший, что ему это удастся, и, может, это меня несколько опраядывает, — тихо сказал Маммон.
— Ох, — вздохнул Ангел, — нелепо, глупо и жестоко к тому же.
— Надеюсь, ты меня простишь, преподобнейший, но не могу не отметить, что на нашем собрании не хватает Лилит, — сказал Маммон.
— Лилит сбежала.
— А что, так можно было? — осклабился Маммон.
От ярости черные крылья Ангела Смерти вспыхнули.
— Твоя всегдашняя дерзость, Маммон, меня не умиляет. Видно, ты еще не в полной мере осознал тяжесть своего положения.
— Ну да, я как раз хотел поговорить об этом, — подхватил Маммон. — В конце концов, я ведь выступил против мальчика. Я понес огромные расходы, собрал на личные средства громадную армию, чтобы помешать ему добраться до тебя. Если уж на то пошло, тебе бы следовало возместить мне…
Ангел перебил его:
— Ты привел его сюда. И если бы Дума не забрал его у тебя…
— Ну так Дума же забрал его у меня.
— Хватит! — повысил голос Ангел Смерти. — Мой долг — поддерживать Вечный Порядок в этом мире. Я обвиняю тебя в подрыве этого порядка и признаю тебя виновным.