Барин (СИ)

Что характерно — кажется нечто подобное ощутили и мои спутники. Я видел, как подрагивали руки щитовых, видел их огромные расширившиеся глаза. Мужики с вилами жались к ним сзади, и один из них дышал так громко и часто, что я уже хотел прикрикнуть — но передумал. Тишина сейчас была нужнее, но если мужику так легче — пусть дышит.
Григорий шёл рядом со мной, штуцер у плеча, приклад прижат к щеке. По его лицу ничего нельзя было прочесть — окаменело, застыло. Однако желваки ходили так, что было ясно — он тоже это чувствовал. Ствол Егоровской фузеи мелко подрагивал, позади слышалось сопение деда Игната, прерывающееся периодическим бормотанием. Я так и не понял, ругался он, или шептал молитву. Скорее всего, и то и другое попеременно.
  
Петри, со стрелой на тетиве, держался позади всех.
Помещение было большим — раза в три-четыре больше дровяного сарая, и после тех, которые мы только что обшарили, казалось огромным. Потолок уходил высоко, и там, наверху, в темноте, угадывались балки, стропила и дощатый навес чердака. Щели в крыше пропускали тонкие полосы серого света, и полосы эти ложились на пол наискось, высвечивая то край бочки, то опорный столб, то лужу на полу — и оттого казалось, что помещение нарезано на ломти, а между ломтями — чернота, в которой может быть что угодно.
Слева от входа стоял варочный чан — огромный, позеленевший, на кирпичной кладке. За ним была печь, тоже кирпичная, из которой горкой высыпалась зола. Прямо впереди виднелись три опорных столба в ряд. Между ними — бочки, корыта, какие-то ковши на цепях, свисавших с потолка. Справа — тёмный угол, заваленный мешками и ветошью, и за ним — узкий проход вдоль дальней стены.
Пол был мокрый. Глина, какая-то жижа, что-то ещё… Под сапогом чавкнуло, нога поехала — и я едва удержался, схватившись за край чана.
Мы прошли шагов десять. Полоса света из двери осталась за спиной, и теперь мы шли в полутьме между столбами, между бочками, и с каждым шагом темнота только густела.
Тишина. Чавканье сапог по мокрому полу. Дыхание мужика за спиной. Капель — где-то далеко, в глубине. И — шорох. Тихий, осторожный. Наверху, в углу, за печью — везде. Скрежет когтей по дереву — короткий, будто кто-то переступил с ноги на ногу и замер.
Я остановился и поднял руку. Все замерли. Мужик за спиной перестал дышать — буквально, зажал рот ладонью.
Шорох прекратился. Снова тишина. Капель. Стук крови в ушах.
Я сделал ещё шаг. Держа штуцер наготове, обошёл столб слева, заглянул за бочку — пусто. Ещё шаг. За вторым столбом было перевёрнутое корыто, и за ним — тоже пусто. Всё пусто. Тихо. Ничего. Может, показалось?
— Чисто пока, — шепнул я и шагнул вперёд.
И тут сверху, с балки прямо надо мной, что-то тяжёлое упало мне на спину.
Я не успел ни выстрелить, ни крикнуть — удар швырнул меня на пол, лицом в жижу. Штуцер выскочил из рук и заскользил по мокрой глине. Тяжесть придавила сверху, в шею дохнуло мертвечиной. В сантиметре от уха клацнули зубы, и я услышал этот звук так отчётливо, что он будет сниться мне ещё долго.
Я извернулся, вскинул локоть, ударив наугад, и рванулся в сторону. Тварь отлетела, шлёпнулась на пол рядом, вскочила на четвереньки и снова кинулась на меня. Я выхватил терцероль и выстрелил, лёжа в луже, снизу вверх. Вспышка высветила серое лицо, разинутую пасть — и голова мертвяка дёрнулась. Тело обмякло и рухнуло на меня, тяжёлое и вонючее.
Я столкнул его с себя и вскочил.
В это же мгновение слева, из-за чана, и справа, из тёмного угла, выскочили ещё двое. Григорий выстрелил в левого раньше, чем я успел встать, — штуцер рявкнул, мертвяк отлетел назад и ударился спиной о чан. Егор снял правого — фузея грохнула, и тварь закувыркалась по полу, разбрасывая бурые ошмётки.
Из-за столба метнулся ещё один. Дед Игнат пальнул из фузеи, попал в плечо, тварь крутанулась — дед выматерился в три этажа, перехватил рогатину и одним ударом разнёс ей череп. Наступила короткая пауза.
Четыре тела валялись на полу. Пороховой дым плавал в полосах света. И — страх затопил помещение. Несмотря на то, что мы успешно справились с четырьмя мертвяками, фон никуда не делся. Больше того — стало хуже. Намного хуже. Давление в голове нарастало, и шевеление — шорох, скрежет, шарканье — доносились отовсюду. Из-за бочек, над головой, их прохода справа…
Здесь остался не один мертвяк, не двое… Их было много.
Наплевав на последствия, я потянулся даром — и едва не захлебнулся криком от боли.
Мне прострелило виски, из носа хлынула кровь, перед глазами вспыхнуло… Из чистого упрямства я положил руку на камень и попытался продавить фон, добраться до того, что скрывалось за ним, пряталось, как под одеялом — и внезапно увидел.
Откуда-то из глубины варницы тянулись невидимые обычному глазу зеленоватые нити. Тонкие, мерцающие, они раскинулись во все стороны. Десятки нитей, тянущихся к десяткам огоньков — не огарочков, полноценных свечек, что засели за бочками, на балках, в проходах, в углах… Везде.
Я попытался проследовать вдоль этих нитей. Туда, где не тлел огарочек, не горела свеча, туда, где пылал настоящий костёр — тёмный, пульсирующий, огромный. И когда я почти дотянулся до него…
Удар, обрушившийся на меня, был такой силы, что я покачнулся и упал на колени. Чужая воля вломилась мне в голову, грубо, напролом, и мой собственный огарочек, мой разум, сжали, стиснули и потянули к себе. На секунду мне показалось, что я сейчас сам встану на четвереньки и пойду к нему, как те мертвяки, послушный и тупой…
Я рванулся, собрал волю в кулак и неимоверным усилием разорвал контакт — с болью, с хрустом, будто выдернул руку из капкана. Отшатнулся, ударился спиной о столб, схватился за него, чтобы не упасть… Перед глазами плыло.
— Барин! — Григорий склонился надо мной, лицо у него было испуганное. Надо же, я, кажется, впервые видел, как бывалый охотник испугался.
— Уходим! — прохрипел я. — Быстро! Их тут… Много…
Ответить Григорий не успел.
Мертвяки полезли разом. Будто кто-то открыл заслонку — хлынули со всех сторон, из-за каждой бочки. Пространство варницы наполнилось треском, шарканьем и мертвяцким хрипом.
Кто-то заорал. Грохнул выстрел, потом второй, третий. Вспышки кромсали темноту — и в каждой видно было больше, чем хотелось: мертвяки лезли через бочки, по столбам, ползли по полу… Щитовой орал и бил краем щита по серым рукам, которые тянулись из-за перегородки, мужик с вилами тыкал в темноту наугад… А мертвецы стягивались к нам.
Я выхватил Лепаж и выстрелил в мертвяка, который карабкался через корыто. Есть. Потянулся за вторым пистолетом — на меня кинулся ещё один, сбоку, откуда не ждал. Я отбросил его локтем, он отлетел, поскользнулся на мокром полу и упал, но тут же начал вставать. Я всадил ему пулю из второго Лепажа в затылок.
Григорий и Егор стреляли и перезаряжали — быстро, зло, пятясь назад и страхуя друг друга. Выстрел — шаг в сторону — патрон зубами, порох в ствол, пуля, шомпол, выстрел… Из дверного проёма тренькала тетива. Петри стрелял без суеты, без паники, каждая стрела находила цель — вот только я бы не сказал, что мертвяков от этого становилось меньше.
Слева закричали. Крик — тонкий, на одной ноте, — через секунду оборвался, захлебнулся хрипом и перешёл в бульканье. Твою ж…
— ОТХОДИМ! — заорал я. — ВСЕ К ДВЕРИ! НАЗАД!
Дед Игнат возился с зарядом. Руки старика тряслись, пуля не лезла в ствол. Я схватил его за шиворот и потащил.
— Брось, дед! Пошли!
Мы пятились назад, огрызаясь выстрелами, а после, когда времени на перезарядку не осталось — и ударами. Я вцепился в щит, помогая мужику, что прикрывал нас, а из-за щита тянулись серые руки, скребли по дереву, и всё пытались впиться в живую плоть. Второго щитового я не видел — как и не видел мужиков с вилами. Впрочем, я сейчас не видел ничего — только оскаленные морды за щитом, да щели в потолке, сквозь которые падали рассеянные лучи света.
  
Наконец, мы вывалились наружу. Серый свет ударил по глазам. Воздух — сырой, промозглый, прекрасный — потоком хлынул в лёгкие. Григорий развернулся в дверях и выстрелил в мертвяка, который лез следом. Егор добил второго прикладом. Я выхватил саблю и тычком упокоил мертвяка, так и цеплявшегося за щит.