Барин (СИ)

Откуда-то с дальней стороны варницы послышался треск. Доски проломились наружу, и в проём полез мертвяк — горящий, дымящийся, с тлеющими лохмотьями одежды. Грохнул выстрел — дед Игнат положил его из фузеи. Голова мертвяка лопнула, тело завалилось обратно внутрь.
— Есть! — рявкнул дед. — Давай, вылезай, кто следующий!
С другой стороны тоже затрещало. Сразу два мертвяка, мешая друг другу, пытались выбраться сквозь узкий пролом. Кто-то из мужиков выстрелил из поджиги, развалив мертвяку голову, ещё один подбежал и начал тыкать его вилами, но попадал то в шею, то в грудь. Мертвяк напоролся, дёрнулся, вилы согнулись.
  
— В голову! — заорал я. — В голову бейте, мать вашу!
Григорий, услышав, повернулся и с тридцати шагов упокоил оставшегося мертвяка. Общее внимание снова сосредоточилось на варнице и беснующихся внутри мертвяках.
Огонь набирал силу, стены трещали, и несколько секунд казалось, что всё — что мертвяки внутри сгорят, и можно будет просто стоять и смотреть. Я даже начал думать, что обойдётся.
Не обошлось.
Кусок стены с левой стороны вывалился разом — целый пролёт шириной в сажень. Из пролома хлынул дым, жар, искры, и следом — мертвяки. Трое, четверо, пятеро — я сбился со счёта. Некоторые горели, и горящие были даже страшнее обычных, потому что двигались быстро, бешено, и от них летели угольки и ошмётки тлеющей одежды.
Мужик, стоявший напротив пролома, выстрелил из поджиги и попал — первый мертвяк упал. Перезарядить он не успел — второй налетел на него, и оба покатились по земле. Мужик орал и отбивался ногами, пока Петри не всадил стрелу мертвяку в затылок. Мужик вскочил, схватил поджигу за ствол и начал бить третьего мертвяка, который полз к нему, как дубиной — пока череп не треснул.
С правой стороны тоже полезли. Тут дело обстояло лучше — Егор и двое мужиков держали позицию, и Егор стрелял метко, без промаха, а мужики, глядя на него, тоже не сплоховали. Один, здоровый рыжий парень из валуйковских, подхватил бревно от забора и орудовал им, как оглоблей, сшибая мертвяков на подходе. Другой добивал упавших топором.
Огонь разгорался. Пламя охватило крышу, стропила начали трещать и прогорать, и с крыши посыпались горящие головни — мужикам приходилось уворачиваться не только от мертвяков, но и от падающих брёвен. Дым валил чёрный, жирный, и в дыму мелькали искры. Жар усиливался — кольцо стрелков отступило ещё на несколько шагов, кто-то из мужиков кашлял, прикрывая лицо рукавом.
Из-под стены, из какой-то дыры, которую я раньше не заметил, выполз ещё один — тихо, как пластун. Полз прямо к ногам мужика, который стоял, сжав поджигу, смотрел на пожар и не заметил бы непокойца, если бы Петри его не окликнул. Мужик глянул вниз, ойкнул, отпрыгнул — и Петри всадил мертвяку стрелу в темя.
— Глаза разуй! — крикнул Петри, и я впервые услышал в его голосе раздражение.
Мужик, бледный, как мел, кивнул и вцепился в поджигу. Руки у него тряслись, но оружие он не выпустил. Молодец.
Мужики держались. После боя в варнице, после всего, что натерпелись в деревне, после страха и позора, после гибели товарищей — стреляли, перезаряжали, стреляли опять. Кто-то даже орал — не от страха, а от злости. Рыжий с бревном ревел что-то вроде «вы мне ещё за Валуйки ответите!», и с размаху сшибал очередного мертвяка, да так, что те отлетали обратно в горящий пролом.
А потом раздался рёв.
Не мертвяцкий стон, не хрип — рёв, от которого, казалось, сама земля под ногами задрожала. Низкий, утробный, оглушительный, полный боли и бешенства, вроде того, что издавал мельник, только во много раз сильнее.
Камень на груди вспыхнул холодом, и в голове будто что-то взорвалось — ярко, больно, ослепительно. Я снова увидел мир в другом цвете, и сейчас он выглядел иначе. Нити, которые управляли мертвяками, рвались одна за другой, каждый обрыв отдавался вспышкой боли, и тварь ревела. Ей очень не нравилось, что весь её привычный вонючий мир варницы, включающий мертвяков и её саму, горел ярким пламенем — в самом что ни на есть, буквальном смысле.
Часть стены в стороне от двери разлетелась вдребезги. Щепой брызнули доски, переломилось пополам бревно, и, разметая в стороны горящие бочки, из пламени вывалился водитель. И выглядел он, надо сказать, страшно…
Огромную, в несколько мельников, оплывшую кучу плоти венчала огромная же вытянутая на затылке голова размером с тележное колесо. Раздувшаяся, с затылком, покрытым бурыми хитиновыми пластинами, и мордой — перекошенной, расплывшейся, с огромным ртом и маленькими, злобными глазками. Из тела торчали конечности — хлипкие, тонкие, будто всё мясо ушло в тулово с головой, они волочились по земле. Кривые, подламывающиеся ноги неясно, как таскали вообще такую тушу. Твари досталось от огня: бока были опалены, спина дымилась, на хитине затылка тлели угольки, — но, кажется, на её боевых качествах это не отразилось.
Тварь вывалилась из пролома, ударилась боком о край стены, вывернув несколько досок, и закрутилась на месте, вертя огромной башкой, высматривая путь. Мужики замерли, кто-то вскрикнув, уронил поджигу и попятился.
Тварь поняла, что, лишившись слуг, её единственный путь — побег, увидела просвет — между дровяным сараем и забором, где не было людей, — и неожиданно шустро рванулась туда.
Я выскочил наперерез.
— Куда пошёл, урод? — заорал я и стиснул камень.
Монстр заверещал, совсем как свинья на бойне, развернулся ко мне и ударил волной того мрака и ужаса, что я уже ощущал в варнице. Он будто жрал мне мозг изнутри — лез в глубину сознания, давил, корёжил, но, вместе с давлением я почувствовал его страх. Он был на грани паники. Вокруг огонь, вооружённые люди, власти над слугами больше нет, и тварь боялась. Боялась остаться беззащитной.
А раз боится — значит, слабеет.
Перебарывая охватившие сознание страх и отвращение, я потянулся невидимой рукой, как тянулся к мертвячьим «огарочкам». Но я не пытался взять чудище под контроль. Нащупав её внутренний полыхающий костёр, я сжал воображаемую руку в кулак и врезал прямо по нему. Со всей дури, как бьёшь в драке, когда терять уже нечего.
Тварь заревела. Звук был такой, что у ближайшего мужика подкосились ноги. Нити, что ещё тянулись к уцелевшим мертвякам, лопнули разом, и непокойцы вокруг варницы замерли — застыли столбами, враз отупевшие, ставшие почти такими же, как были до того, как водитель взял их в оборот.
А водитель, обезумев от боли, бросился на меня.
Он двигался быстрее, чем я ожидал от хлипкого тела и кривых ног. Огромная голова мотнулась, пасть разинулась, длинные руки загребли воздух — и тварь рванулась вперёд, прямо на меня, волоча ноги по грязи и загребая землю руками, стремясь поскорее наказать того, кто причинил ей боль… Или избавиться от того, кто заставил её почувствовать страх.
Впрочем, в моём случае это было одно и то же.
— Давай, мой хороший! За мной, быстрее! — азартно выкрикнул я и бросился в сторону телеги. Тварь метнулась следом, а мужики бросились врассыпную.
Сапоги сквозили в грязи, кто-то справа орал, на периферии мелькнуло испуганное лицо Григория, вскинувшего штуцер. Тварь догоняла, ещё несколько секунд — и она меня схватит. Но у меня не было выбора. Я рвался вперёд, выводя её в единственное место, что могло меня спасти: прямо под дуло фальконета.
За спиной свистнуло, длинная серая рука мазнула по плечу, зацепив сюртук когтями, и я прыгнул — вперёд и вниз, упав в грязь и перекатываясь в ней. Тварь, заревев, рванулась следом, я прыгнул ещё раз, вбок, катнулся в сторону — и в то же мгновение громыхнул фальконет.
  
Телегу подбросило, Кузьму отшвырнуло назад, фальконет улетел со своего импровизированного лафета, задрав дуло в небо, и было понятно, что второго выстрела ему в этом бою уже не произвести.
Впрочем, второй выстрел уже был не нужен.
Облако дыма, огня и железного лома ударило прямо в тварь с десяти шагов. Обрезки железа, гнутые гвозди, «всякое», которое Кузьма набил в ствол, — всё это вошло в раздувшуюся голову и хлипкое тело одновременно, вспарывая плоть, ломая хитин, корёжа и разрывая водителя на части.