Барин (СИ)
Интересно.
Я двинулся по его следу. Идти оказалось не так-то просто — просека кончилась быстро, пришлось огибать болотце, продираться через ельник, перелезать через поваленную берёзу… Шёл я долго, вспотел, ещё и ободрал руку о сломанный сук. Наконец, нашёл мертвяка — тот стоял среди елей, неподвижный, терпеливый, как и положено вразумлённому, получившему приказ.
Я оглянулся. Деревни видно не было, даже дыма из труб не видать. Я прикинул расстояние по времени ходьбы, как шёл мертвяк, без учёта болотца и крюка. Получалось почти верста. Без малого верста — и всё ещё слышит. Слабо, с задержкой, но слышит.
Хорошо. Очень хорошо.
Я отправил мертвяка обратно к остальным и пошёл в деревню, по дороге лихорадочно размышляя. Что там говорил Сабуров, когда осматривал нашу оборону? Дозоры нужны? Орда придёт, а ты и не узнаешь, пока орда в ворота не постучит? Что ж.
Людей на дозоры у меня нет. Каждая пара рук на счету. Снять мужика с работ и поставить торчать в лесу на карауле — роскошь, которую я себе позволить не мог. Не говоря уже о том, что мужика в том лесу могли попросту сожрать.
А вот отправить в лес мертвяка…
Мертвяк не устаёт, не спит, не просит жрать. Стоит, где поставили, пока не прикажут иначе. Идеальный часовой, если разобраться. Единственная проблема — связь. Мертвяк не прибежит с докладом, не крикнет «орда идёт». Но если я чувствую его на версту — значит, почувствую и то, что с ним происходит, верно?
Водитель, ведущий орду, стремится подчинить себе как можно больше мертвяков. И моего дозорного — тоже попытается. И, если огонёк погаснет, значит, орда рядом. Ну, или бойцы проезжающего мимо Сабурова снова оказались чересчур бдительны. В любом случае, потеря связи с мертвяком — повод обратить внимание.
В общем, кажется, я придумал, как обеспечить дозоры.
Вернувшись в деревню, я прошёл мимо изб, кивнул встреченной бабе с вёдрами и свернул за баню. Место было укромное — ни окон, ни прохожих, только поленница да колода для колки дров. Я сел на колоду, прижал ладонь к камню в кармане и потянулся к мертвякам.
Сосредоточившись, я «нащупал» моих мертвяков. Слабо, на пределе, но нащупал. Отсюда, из центра деревни, я их чувствовал. Значит, буду чувствовать и из дома: из кабинета, из спальни… Если верить неведомому автору «Некроники», если огонёк погаснет, я почувствую это даже во сне. Ну, будем надеяться, что так оно и есть.
Я «подцепил» первого мертвяка и дал ему команду: обойти деревню по широкой дуге, через лес, выйти к дороге, что вела с юга, и встать там, в чаще, в стороне от тропы. Не выходить, не шевелиться. Просто стоять и ждать.
Огонёк послушно качнулся и начал перемещаться.
Второго я решил отправить на юго-запад, к той стороне, откуда, по словам Петри, пришла орда на Валуйки. Третьего — на запад, к просеке за мельницей. Четвёртого — на восток, к дороге на Порхов.
Четыре мертвяка. Четыре стороны света. Четыре огонька, которые я буду проверять каждый час — а ночью, перед сном, ещё разок. Погаснет один — значит, с той стороны идут. Погаснут два — значит, что-то идёт не по плану. Погаснут все четыре…
Ну, тогда дозоры мне уже не понадобятся.
С первым я управился быстро. Со вторым пришлось повозиться: мертвяк попался тупой даже по мертвяцким меркам и никак не мог взять в толк, что «на юго-запад» — это не «прямо в болото». Пришлось перехватить и буквально вести за руку, мысленно разворачивая на каждом повороте.
Третий пошёл легче, но к четвёртому я уже выдохся — отправлял его через силу, стиснув камень до белых пальцев и чувствуя, как в висках нарастает знакомое тупое давление. Когда огонёк, наконец, качнулся и поплыл на восток, к порховской дороге, я выдохнул и разжал руку.
Уф…
Пальцы не слушались, перед глазами плыло, в висках стучало… Умаялся я капитально. Управление всего четырьмя мертвяками на такой дистанции требовало много сил, и я даже не представлял, как водитель управляется со своей ордой. Это ж какая у него силища-то?
Я посидел ещё, тупо глядя перед собой и ни о чём не думая, и через некоторое время всё-таки пришёл в себя. Начал, так сказать, воспринимать окружающую действительность. И первым, что я услышал, был плеск воды, сквозь который пробивались женские голоса. Я нахмурился. Смех, визг, плеск. Чей-то густой контральто выводил что-то протяжное, заунывное, отдалённо напоминающее песню. Так, чего-то я не понимаю. Или…
Твою ж да через коромысло! Да это ж бабы в бане!
Я огляделся и с некоторым ужасом осознал два обстоятельства. Во-первых, пока я развлекался с мертвяками, начало темнеть — солнце село за лес, и в садике за баней сгустились длинные сизые тени. Во-вторых, я сидел на колоде за баней, в которой мылись женщины, и если кто-нибудь меня тут обнаружит — объяснения будут… затруднительны. «Я тут мертвяков по лесу расставлял» — звучит не сильно лучше, чем «я решил на сон грядущий за моющимися бабами подглядеть». Вот же оказия!
Я поднялся, разминая затёкшие ноги — колода, надо сказать, была не самым удобным сиденьем, — и двинулся вдоль стены, стараясь не шуметь. Нужно было просто обогнуть угол и выйти на улицу, пока никто не заметил…
У меня почти получилось.
До угла оставалось всего несколько шагов, когда прямо перед собой я увидел… Фигуру.
Какой-то крупный мужик, согнувшись, стоял у стены, припав к щели между брёвнами. Переступал с ноги на ногу, покачиваясь, и бормотал, причмокивая:
— Ай, хороша, чертовка! Ай, хороша…
Я остановился и положил руку на саблю.
— Эй! — сказал я негромко. — Ты кто такой и чего тут делаешь?
Мужик ойкнул, подпрыгнул, развернулся ко мне и выпрямился, будто доску проглотил. Я пригляделся и почувствовал, как брови мои удивлённо ползут вверх.
Поповская ряса. Чёрная, длинная, засаленная на животе. Шапка-скуфейка с маленьким крестом. Окладистая борода, в которой, кажется, до сих пор застряли крошки… Крупный нос, мясистые щёки, большой живот, на котором ряса натянулась так, что потёртая ткань того и гляди лопнет… Поверх внушительного пуза — цепь с нательным крестом, а под шапкой — глаза. Хитрющие, живые, в которых сейчас плескался неприкрытый ужас пойманного на месте преступления.
Однако удивил меня совсем не внешний вид незнамо откуда взявшегося попа. В целом, он выглядел вполне обычно, если не сказать — хрестоматийно. Если бы не один нюанс.
Фигура попа была полупрозрачной. Сквозь неё я отчётливо различал соседнюю избу и козу на другой стороне дороги, с задумчивым видом жующую чьи-то панталоны.
Хм… Походу Ерофеич не сказки рассказывал. Вот, значит, кто у нас в колокол бьёт, когда мертвяки подходят…
Передо мной стоял — вернее, слегка парил над землёй — отец Никодим собственной персоной. Во плоти, так сказать. Хотя нет, как раз не во плоти. Очень даже наоборот.
— Ой, — сказал призрак. — Ваше благородие! Не велите казнить, велите миловать! Я тут мимо проходил, а тут радикулит скрутил, проклятый, нагнулся, а разогнуться-то и не могу…
— Угу, — сказал я. — И аккурат напротив дырки в стене, да?
— Дырки? — отец Никодим сделал лицо, которое, вероятно, должно было выражать искреннее изумление. Получилось неубедительно. — Какой дырки? Нет тут никакой дырки, ваше благородие, что вы такое говорите, грех-то какой…
— Отец Никодим, — сказал я укоризненно. — Не стыдно? Святому отцу-то?
Призрак вздохнул — тяжело, протяжно, с таким искренним сокрушением, что я почти поверил.
— Какой святой отец, ваше благородие, — сказал он с непритворной горечью. — Был святой отец, да весь вышел. Только вот это недоразумение и осталось. — Он развёл руками, демонстрируя себя, и руки его слегка просвечивали в сумерках. — Ни причастия тебе, ни исповеди, ни даже выпить по-человечески. Одни, значится, радости и остались…
Он осёкся. Уставился на меня, наклонив голову, будто собака, услышавшая подозрительный звук.
— Стоп, — сказал он медленно. — Это что ж получается… Вы меня видите?
— Вижу, — подтвердил я.