Барин (СИ)

А чего терять-то? Пусть пробует.
— Давай!
Скрип. Лязг. Канат загудел, рычаг крякнул — и в воздух, кувыркаясь, кометой взлетел горящий горшок.
Он прочертил рыжую дугу над частоколом, перемахнул через ров, через вал — и грохнулся в гущу орды. Глина разлетелась, жидкое пламя расплескалось, облепило несколько фигур разом, и те заметались, расталкивая соседних, поджигая всё, до чего дотягивались. По орде пошла волна — мертвяки шарахались от горящих, напирали на тех, кто шёл впереди, давили друг друга… Хорошо!
  
— Попал? — заорал Кузьма снизу. — Барин, попал?
— Попасть-то попал! А целился куда?
— В ров!
— В ров не попал. Но так даже лучше вышло. Давай на пару саженей левее и ещё разок!
Скрип, лязг — второй горшок ушёл в небо. Этот лёг ближе к цели, разбился у самого края рва, и огонь потёк по склону, поджигая тех, кто карабкался наверх. Мертвяки посыпались обратно, корчась и дёргаясь. Кто-то из них, горящий, шатаясь, побрёл обратно в толпу, и вокруг него тут же образовалась давка — соседние мертвяки пытались обойти, напирали, спотыкались, вспыхивали сами…
Третий горшок. Четвёртый. Пятый… Кузьма входил во вкус, Прошка подавал кувшины, и через несколько минут вокруг деревни горело столько костров, что стало светло, как днём. Горел хворост, горела трава, горели мертвяки. Дым стелился по полю — жирный, чёрный, вонючий. Дышать стало тяжело даже на вышечке. Зато в орде творился полный хаос — горящие мертвяки метались в толпе, остальные ломились в стороны, давили друг друга, и строй, которого у них и без того толком не было, рассыпался окончательно.
Стрелки в бойницах палили, перезаряжали и снова палили. Без команды, по готовности. Мертвяки валились, как подкошенные. Но валились они всё ближе к частоколу. Те, что добирались до засечной линии, застревали в верёвках и сетях, путались, дёргались, но и через это продирались. Медленно, по одному, по двое — но они шли вперёд, и становилось таких всё больше…
Те мертвяки, что прорвались через ров ещё до огня и миновали засечную линию, копились на расчищенном месте — том самом, которое мы подготовили именно для этого. Штук тридцать непокойцев выбрались на полосу чистой земли и ускорились, устремившись к частоколу. С каждой секундой их становилось больше — подходили новые, те, что перебрались по телам через ров.
Идеальная мишень.
Я повесил штуцер на плечо, полез в карман, достал сигару и раскурил от тлеющего фитиля на вышечке. Затянулся. Уф. Руки чуть подрагивали, но это ничего. Главное — голова работала.
Григорий, стоявший рядом, покосился на меня, но ничего не сказал. Я затянулся ещё раз, выпустил дым и поднёс тлеющий конец сигары к запальному отверстию.
Бабахнуло так, что вышечка присела. Фальконет лягнулся, станину сдвинуло назад на вершок, ствол окутало дымом. В ушах зазвенело, и я громко чихнул, втянув носом дымный воздух.
Когда дым чуть рассеялся, в том месте, где секунду назад толпились мертвяки, была лишь чистая, ровная просека, заваленная телами мертвяков. Разорванные, раскиданные по сторонам, некоторые из них ещё шевелились, но опасности уже не представляли. Я кивнул, с уважением похлопал фальконет по горячему стволу, и, затянувшись, кивнул Григорию:
— Перезаряжаем.
Внизу загомонили. Дед Игнат рявкнул что-то победное, и, как обычно, цензурными в его фразе были только междометия, Алёшка заколотил прикладом по частоколу… Даже Григорий рядом одобрительно хмыкнул — и для нашего нелюдимого охотника это было всё равно что шапку в воздух подбросить.
И тут через победный гомон прорезался крик, разительно отличающийся по интонации, полный боли и страдания. И тут же следом несколько голосов заорало разом. Что кричали — разобрать было нельзя, пока кто-то не крикнул, перекрывая эту какофонию, чётко и различимо.
— Тревога! Мертвяки! Мертвяки в деревне! — и тут же захлебнулся булькающим воплем.
Пару секунд я пытался осмыслить то, что сейчас услышал, а потом швырнул сигару в сторону, избавился от ненужного сейчас штуцера и прямо через перила сиганул с вышки.
Прорвались…
  
Глава 22
 
Земля больно ударила в ноги. Правую лодыжку прострелило, в коленях хрустнуло, но мне было не до этого. Поймав равновесие, я положил ладонь на камень в кармане и потянулся во тьму.
Во тьме тут же вспыхнуло, и это были не тусклые огарочки моих дозорных, не слабые мерцающие точки на краю восприятия — нет. Яркие, ровные языки пламени, пять или шесть штук, горели совсем близко, за избами, и от каждого несло такой злобой, такой тупой, ненасытной яростью, что меня передёрнуло до макушки.
Проклятье… Откормленные, судя по всему. Здесь, за забором, в деревне…
Выругавшись, я побежал туда, где ровным светом светились зелёные мертвяцкие свечки.
Впрочем, даром можно было и не пользоваться. Достаточно было бежать на звук. Туда, где сквозь матерные тирады деда Игната — густые, раскатистые, слышные, наверное, ажно в самом Порхове — пробивались крики. Такие, от которых становится нехорошо и холодеет в животе. Крики боли и ужаса.
— Всем оставаться на местах! — рявкнул я, заметив, что мужики у бойниц зашевелились. — Вести огонь! Не пускать мертвяков!
Ускорившись, я бросился за избу.
Первую жертву прорыва я обнаружил через два десятка шагов.
Мужик лежал на спине, привалившись к забору палисадника. Кажется, один из валуйковских — я узнал вышитую рубаху, мелькавшую на днях у колодца. Обеими руками он хватался за горло, из которого толчками, в такт сердцебиению, хлестала кровь. Из горла был вырван огромный кусок, а по краям раны отчётливо виднелись следы зубов. Мертвяцкий укус.
Мужик умоляюще смотрел на меня, открывал рот, пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип вперемешку с кровью. Но, кажется, я понимал, чего он от меня хотел.
Настасья ему уже не поможет. Никто не поможет. А пройдёт час — и он встанет. Злой, голодный и мёртвый. У нас за спинами.
Я вздохнул и достал саблю. Мужик, увидев этот жест, дёрнул головой, кивая, и закрыл глаза. Он хотел меня попросить именно об этом. О последней милости. И кому, как не мне её оказывать мужику, что понадеялся на меня и не побоялся встать против мертвецов?
— Прости, — сказал я. — Не уберёг.
И ударил саблей. Наотмашь, по шее. Стиснул зубы, пробормотал ругательство, перескочил через тело и помчался дальше. Обогнул избу, выскочил на задний двор, и на миг остановился, оценивая открывшуюся картину.
Посреди огорода, у невысокого забочика, двое мужиков вилами прижимали к земле тварь. Борзая. Мёртвая борзая, уже в полтора раза крупнее живой, покрытая хитиновыми пластинами, с вытянутой мордой, набитой загнутыми зубами…
Она извивалась, скребла когтями по утоптанной земле, щёлкала пастью в вершке от ноги мужика, а тот упирался в черенок вил обеими руками, побелев лицом, и матерился так, что даже дед Игнат рядом с ним казался ребёнком. Второй навалился сверху, придавив коленом, но хитин был склизкий, колено то и дело соскальзывало, и мужик ёрзал на борзой, как на необъезженной кобыле.
Рядом, у забора, стоял третий. У него в руках была фузея, но он явно забыл, что это такое и как этим пользоваться — просто стоял, бледный до синевы, с вытаращенными глазами, и смотрел, как два его товарища сражаются с тварью.
Подскочив к нему, я выхватил фузею, упёр ствол в башку борзой и спустил курок.
Грохнуло, в плечо шибануло отдачей. Голова борзой разлетелась, забрызгав бурым меня и обоих мужиков. Тело борзой ещё дёргалось, когти скребли по земле, но тварь была уже мертва. На этот раз — окончательно.
  
Я сунул фузею обратно остолбеневшему мужику и наградил его звонким подзатыльником.
— Перезаряжай! — рявкнул я. — И в следующий раз стреляй сам, не жди, пока за тебя сделают!
Тот моргнул, будто проснувшись, и начал трясущимися руками шарить по карманам. Я побежал дальше.
За поленницей Степановой избы показалось движение. Я метнулся в сторону, прижался спиной к стене — и вовремя. Из темноты, из узкого прохода между избой и забором, в прыжке вылетела вторая борзая.