Барин (СИ)
Эта тварь была ещё крупнее первой. С толстым хитином, наросшим на загривке, как черепица. Морда неестественно вытянутая даже для борзой, зубы торчали в два ряда, бельма горели жёлтым в отблесках далёких костров… Тварь приземлилась, развернулась, пропахав когтями землю, и прыгнула снова.
Я не успевал ничего — ни отмахнуться саблей, ни выхватить пистолет, ни банально отпрыгнуть в сторону. Единственное, что я сумел — это сжать в кармане камень и, собрав всю свою злость, отчаяние и страх, накопившиеся за этот бесконечный вечер, швырнул их в тварь, ударив Даром наотмашь, без приказа, сырой силой…
И результат не заставил себя ожидать.
Борзую снесло в воздухе. Будто невидимый кулак врезался ей в морду — тварь дёрнулась, крутанулась вокруг своей оси и отлетела назад, ударившись боком о поленницу. Поленья с грохотом рухнули и раскатились по всей улице, а борзая шмякнулась о землю, проехала на боку, вскочила — и тут же присела, заскулив мерзким тонким звуком, от которого заныли зубы.
Тварь пятилась, загребая передними лапами, мотала башкой, будто оглушённая, и очень не хотела ко мне приближаться. А я стиснул зубы, коротко разбежался и прыгнул.
Я обрушился на мёртвую борзую сверху, всем своим весом. Колено ударило в хитиновый загривок, прибивая тварь к земле, та взвыла и заскрежетала когтями, пытаясь отползти. А я перехватил саблю обеими руками, и что было сил, вбил её в щель между хитиновыми пластинами, молясь только о том, чтоб не сломать клинок. Хрустнуло, хрупнуло, из раны плеснула коричневая жидкость, и тело подо мной наконец-то обмякло.
В висках стучало, как по наковальне, перед глазами плыли тёмные круги. Из носа потекла кровь. Дар взял свою плату, как брал всегда, когда доморощенный некромант мнил о себе слишком много.
Голова гудела, как пустой котёл, в который кто-то бил поленом, руки тряслись, но времени на то, чтобы привести себя в порядок, у меня не было.
Я встал, пошатнулся и упёрся рукой в стену избы, всё-таки переждав несколько секунд. Потом выпрямился, вытер кровь рукавом и побежал дальше. Мимо чьего-то огорода с сорванной с петель калиткой, мимо сарая, из которого доносилось перепуганное мычание коровы, мимо опрокинутой бочки с водой…
У покосившейся избы стояла баба и колотила мертвяка ухватом, костеря его, на чём свет стоит. Тот тянул к ней руки в лохмотьях, а баба прикладывала его отборным матерком и охаживала, что было сил. Пробегая мимо, я схватил мертвяка за шиворот и рывком швырнул на землю. Одним ударом сабли снёс голову, повернулся и глянул на бабу, за каким-то хреном выпершуюся на улицу:
— В дом! — рявкнул я ей. — Закройся и сиди мышью, живо!
Та кивнула и юркнула в дверь, захлопнув её за собой. Как дети, честное слово! Глаз да глаз за ними нужен!
Ещё несколько секунд бега — и я добрался до места, в котором мертвяки прорвались в деревню.
Частокол на стыке двух секций был сломан. Одна отошла внутрь, вторая перекосилась и держалась на одном канате. Четверо мужиков, упёршись спинами и плечами в выбитую секцию, пытались вдавить её обратно. Сапоги скользили по мокрой земле, кто-то рычал от натуги, кто-то орал «навались!». А с той стороны, протискиваясь в оставшуюся щель, ломилась тварь.
Если бы у болотного монстра, сгинувшего в трясине Комариной плеши, была семья, то этот мертвяк вполне мог бы быть его младшим братишкой.
Чуть поменьше, пожиже, без костяного гребня на башке — но с теми же раздутыми плечами, с теми же огромными лапами и чёрными загнутыми когтями. Хитиновые пластины покрывали шею и загривок, тускло поблёскивая в свете далёких костров. Глаза — багровые, тлеющие, как угли, выглядели… Умными. Нехорошие глаза, в общем.
В другое время я бы крепко подумал, прежде чем лезть на такую тварь, но сейчас вариантов у меня не было. Тварь пёрла напролом, раскачивая забор, и с каждым толчком мужиков сдвигало в сторону. Ума на то, чтобы отойти, разбежаться и ударить снова, у твари не хватало. Или водитель не дал такой команды — и слава богу.
Просунув в щель голову, тварь клацнула челюстями перед лицом ближайшего мужика, и тот шарахнулся в сторону, едва не выпустив бревно, которым пытался подпирать забор.
Я на бегу выхватил из кобуры Лепаж, в два прыжка оказался рядом и упёр ствол в хитиновую раковину, что заменяла твари ухо. Пахнуло мертвечиной — густо, плотно, так что желудок подпрыгнул к горлу.
Грянул выстрел.
Лепаж рявкнул, дёрнулся в руке, и здоровенная башка твари разлетелась ошмётками. Содержимое черепа выплеснулось с другой сторону наружу, прямо на мужика, и того согнуло в приступе рвоты. Тело твари обмякло в проломе, я навалился плечом и выпихнул вконец упокоенный труп наружу. Мужик, отплевавшись, подхватил своё бревно, и вместе мы вдавили секцию обратно. Не до конца, но щель сузилась до ладони. Теперь ни один мертвяк не пролезет. Пока что.
— Подпорки! — заорал я. — Тащите подпорки, живо!
Откуда-то, будто из-под земли, возник плотник Степан. Прижал секцию брусом, вогнал пару костылей, подпёр, проверил, подёргал, сорвал с пояса топор, достал откуда-то из фартука несколько гвоздей, и, не говоря ни слова, принялся деловито прибивать расшатавшиеся доски. Топор стучал ровно и часто, словно это был обычный рабочий день в Малом Днище.
Отступив на шаг, я привалился к забору и перевёл дыхание. Вроде отбились. Внутри больше никого нет. Нет же?
Я огляделся.
На земле валялись трупы. Две борзых — одна с развороченной из фузеи башкой, вторая с раскроенным черепом. Двое обычных мертвяков, в лохмотьях, заколотых вилами, и ещё один порубленный топором. Я потянулся вокруг Даром и не увидел ни одной твари. Да, отбились, и прореху заложили. Малой кровью откупились, получается… Хотя тот мужик в расшитой рубахе, которого мне пришлось добить, с этим явно бы не согласился.
В нескольких шагах от пролома, привалившись к стене избы, стоял дед Игнат и невозмутимо перезаряжал фузею. На лбу у деда кровоточила ссадина, борода была перемазана чем-то бурым, а на груди расплывалось тёмное пятно.
— Ранен? — спросил я.
Дед поднял голову и посмотрел на меня так, будто я спросил что-то неприличное.
— Эт не моя, — буркнул он, кивнув на пятно. — Эт ихняя, мертвяцкая.
Позади, в отдалении, грохнул фальконет, и по деревне прокатилось эхо. Ему ответила Дура, рявкнув с соседней вышки. В воздух один за другим взлетали горящие горшки — рыжие кометы чертили дуги в ночном небе. Стрелки без команды лупили залпами из бойниц. Где-то кто-то отдавал команду «второй номер, заряжай!», кто-то просил патронов, кто-то подносил воду…
В целом, казалось, что держимся. Что победа если не близка, то хотя бы возможна…
Я вытер саблю о мертвяцкие лохмотья, убрал её, перезарядил Лепаж, сунул его в кобуру и двинулся обратно. Уже не бегом — предыдущий забег вкупе с использованием Дара, изрядно меня обессилил. А ведь ещё ничего не закончилось…
Добравшись до вышечки, я поднялся обратно к Григорию. Лодыжка, подвёрнутая при прыжке, ныла, но в целом жить было можно. Наверху Григорий, как всегда, спокойный и невозмутимый, заканчивал перезарядку фальконета.
— Заряжен, — сказал Григорий, не оборачиваясь, и кивнул на мой штуцер, стоявший у перил.
— Спасибо, — кивнул я, забросил ружьё на плечо, упёрся руками в мокрое дерево и посмотрел на поле.
Всё пространство ото рва до частокола было завалено мертвяками. Упокоенными и ещё шевелившимися, но уже не опасными. Ров был полон доверху — тела набились сплошь, и по этому мосту из мёртвой плоти лезли новые, спотыкаясь, проваливаясь, выбираясь и снова устремляясь вперёд — но уже куда как в меньшем количестве.
Засечная черта местами горела. Бурелом на дальнем краю поляны тоже занялся, и в свете этого пожара поле выглядело так, как, наверное, выглядит ад. Если он существует. Впрочем, насчёт этого сомнений у меня не возникало. Судя по тому, что я увидел за последний час, ад действительно существовал. И располагался он в Псковской губернии.
Но мы держались. Из бойниц, уже без команды, по готовности, ахали ружья. В небо то и дело отправлялся новый горящий горшок — и там, куда он падал, среди мертвяков начинались суета и суматоха. На соседней вышке снова рявкнула Большая Дура — и сразу несколько мертвяков, подобравшихся на дистанцию выстрела, превратились в кашу.