Барин (СИ)

Нежить всё так же лезла к забору, но делала это уже медленнее, реже, не единой плотной массой. В душе забрезжила лёгкая надежда. Неужели отобьёмся? Неужели получится?
Я положил руку на камень, чтобы видеть дальше, чем были способны глаза. Тот отозвался привычным ровным теплом, успокаивая головную боль и придавая сил. Выровняв дыхание, я потянулся Даром…
И отшатнулся.
Я не увидел, нет — ощутил. Как чувствуешь лицом жар от костра, как ощущаешь дуновение ветра кожей… Вот только ветер тот был зловонным и напитанным смрадом.
  
Из-за леса к Малому Днищу шли мертвяки. Новые. Десять. Двадцать. Пятьдесят…
Я считал, стиснув зубы, впившись пальцами в камень. Семьдесят. Сто. Сто двадцать…
Они выходили из-за леса — колонна за колонной, шеренга за шеренгой, — и конца им не было видно. На второй сотне я сбился и бросил считать, потому что считать стало бессмысленно.
Из-за поворота шла армия, настоящая армия мертвецов. А та волна, которую мы только что почти что отбили, была лишь авангардом, разведкой боем, передовым отрядом, посланный прощупать нашу оборону… Пока настоящая армия стягивалась к Малому Днищу.
Я убрал руку с камня и огляделся.
На поле догорали мертвяки. Где-то за спиной, в барском доме, горел свет — там, читая молитвы и прижимая к груди детей, спрятались бабы. С ними — дети и совсем уж глубокие старики, не способные держать оружие.
Ровные ряды изб уходили к холму. Вдоль частокола распределились мужики — ругающиеся, усталые, перепуганные — и ещё не знавшие: то, что им сейчас довелось пережить — всего лишь цветочки по сравнению с тем, что ждало впереди.
Повернувшись, я посмотрел на Григория. Тот, приставив руку козырьком ко лбу, вглядывался в темноту и хмурился, потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Охотник посмотрел на меня, потом пожал плечами и молча принялся перезаряжать ружьё. И от вида его мне стало стыдно за свою секундную слабость.
Я не имел на неё права. Потому что здесь были люди, которые доверились мне. Которые решили, будто я знаю, что делаю, и потому не сбежали, бросив деревню на произвол судьбы, а остались, чтобы сражаться.
И я не мог их подвести.
Набрав полную грудь воздуха, я повернулся к деревне и рявкнул:
— Внимание! Слушай мою команду!
Над частоколом на миг повисла тишина.
— Оружие — перезарядить. Патроны — проверить. У кого недостаточно — пополнить заряды и порох. Умыться, напиться и быть готовыми. Ночь темна и полна ужасов — но мы победим…
Или подохнем.
Последнее я вслух говорить не стал. Секунду над позициями царила тишина, а потом кто-то закричал тонким голосом:
— Барину — ура!
Ура! — подхватил кто-то.
— УРРРРА! — громыхнуло над деревней.
Я повернулся к Григорию. Тот стоял и молча поглаживал бороду, глядя на подступающее воинство. Я проследил за его взглядом, и по телу пробежала дрожь.
Если бог действительно есть, надеюсь, в эту ночь он явит нам чудо.
Потому что больше нам надеяться, кажется, не на что.
  
Глава 23
 
Орда шла медленно и неотвратимо, как стихийное бедствие.
Если авангард заливал поле перед деревней, как река в половодье, то основное воинство непокойцев было штормовым морем. Мертвяки шли из леса сплошной стеной — от дороги до опушки, без разрывов, без промежутков. Передние ряды брели по телам тех, кого мы уложили в первой волне, спотыкаясь и проваливаясь, но не замедляясь.
Ров, забитый окончательно упокоенными и ещё барахтающимися мертвецами, они перешли, как посуху. Заструги, уже покорёженные и местами сорванные с кольев, задерживали их на секунды, не больше. Верёвки и сети рвались, колья ломались, не выдерживая напора, — и серая масса протекала через застружную черту, как вода сквозь решето.
— Пли! — буркнул Григорий сам себе, и тут же рявкнул фальконет, окутав нашу вышечку клубами дыма.
Картечь выкосила среди мертвяков целую просеку, но проплешина тут же принялась затягиваться, как рана под заклинанием Настасьи. Григорий кинулся перезаряжать фальконет, а с соседней вышки ухнула Дура, превратив в кровавую кашу едва ли не десяток мертвяков. Вот только соотношение продолжало быть не в нашу пользу, и ни фальконет, ни царь-поджига здесь бы ничего не решили, даже если бы к ним было предостаточно пороха.
Чтобы остановить эту орду, нужны были орудия, как в Порхове и неограниченный запас боеприпасов. А у нас он подходил к концу. И фальконет, и многоствольная поджига расходовали за раз слишком много пороха, которого у нас было крайне мало. Я не видел со своего места, сколько его оставалось, но что-то подсказывало, что фальконет выстрелит ещё один-два раза — и на этом всё.
Кузьма метал свои горшки с прежней скоростью, они падали в самую гущу мертвяцкой армии, поджигая непокойцев и создавая суматоху, вот только задние ряды напирали на передние и попросту сбивали горящих мертвяков с ног. А, переступив через них или вовсе затоптав, они шли дальше.
Стрелки у бойниц палили без устали. Руки у мужиков тряслись — от усталости, от отдачи, от страха, — и наши стрелки всё чаще мазали, а мертвяки подбирались всё ближе.
Бажен, охотник из тех, что пришёл с Михаилом, ругался оттого, что шомпол заклинило в стволе фузеи, рядом Алёшка палил из поджиги, забывая менять кремень, и осечка следовала за осечкой, пока дед Игнат не отобрал у него оружие, сменил кремень двумя движениями и сунул обратно, сопроводив напутствием, от которого Алёшка покраснел даже сквозь пороховую копоть.
Кто-то требовал патронов, и крик этот через пару минут начал распространяться вдоль всего частокола. Патроны у нас заканчивались У кого-то ещё оставались — где горсть, а где пара штук, и новых…
Новых патронов не предвиделось.
Нет, конечно, в доме у меня оставался неприкосновенный запас, но о сценарии, при котором мы отступаем к крепкому срубу, мне даже думать не хотелось.
Хотя всё выглядело так, будто события близятся именно к нему.
Я стоял на вышечке, стрелял из штуцера, перезаряжал и считал. Механически, только для того, чтобы занять руки и голову, чтобы не поддаться страху, грозящему перейти в панику. Дрогну я — и обрушится вся защита. А значит мне страха выказывать нельзя ни в коем случае.
Грянул выстрел — и откромленный мертвяк в драном мундире свалился с бруствера. Второй — и борзую подбросило в воздухе, переворачивая на спину. Третий — и хитиновый здоровяк, получив пулю в колено, повалился навзничь, чтобы через секунду исчезнуть под ногами прущих вперёд собратьев.
Пятый, десятый, пятнадцатый, двадцатый… Каждый выстрел — прямо в цель. Я не из тех стрелков, чтоб из штуцера промахиваться по медлительным мертвякам. Вот только на общем количестве нежити это не сказывалось. А патронов становилось всё меньше.
Грохнул фальконет, а когда дым рассеялся, Григорий, не перезаряжая пушку, взялся за ружьё. Заряжать фальконет больше было нечем. На соседней вышке гулко ахнула Дура, а после Егор показал мне скрещенные руки — зарядов больше нет. Горшки Кузьмы всё ещё летали через изгородь, но толку от это этого уже практически не было.
Мертвяки добрались до частокола.
Вот еле передвигающий конечности непокоец в крестьянском армяке и с бельмами навыкат упёрся в брёвна. За ним — второй. Третий. Они облепляли стену, как муравьи, скребли, тянулись, лезли друг на друга, пытаясь дотянуться до верха. Из бойниц по ним палили в упор — кто-то из поджиги, кто-то из фузеи, кто-то тыкал вилами им в морды, — но мертвецов было слишком много.
— Барин! — заорал снизу Ерофеич. — Барин, забор трещит! Со стороны леса!
  
Я перегнулся через перила, вгляделся в темноту и выругался. Слева, с той стороны, где естественной преградой служил бурелом, доносился треск. Мертвяки не пошли через деревья напрямую. Воспользовавшись тем, что мы отвлеклись на отражение главного натиска, водитель отправил тварей в обход — туда, где наша оборона была намного слабее.
— Барин! — снова заблажил Ерофеич. — Падает! Забор падает!