Барин (СИ)

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел — ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк — отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один — чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет — просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.
Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.
  
Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк — в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду — и осело, как мешок с отрубями.
Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей — рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками — медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.
Четвёртый вылез из-за сосны — видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир — то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.
Остался пятый.
Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная — сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся — значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.
Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.
Огарочек. «Некроника» была права — именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.
Так, ну поехали.
— Стоять, — сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было — в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.
Прошла, наверное, секунда — и мертвяк замер. На полушаге, с поднятой ногой, качнулся — и застыл, как столб. Бельма уставились на меня, и в них мелькнул какой-то отголосок былого разума.
Работает. Работает, дери меня черти!
Я подождал. Мертвяк стоял. Не дёргался, не рвался — просто стоял, замерев посреди леса с поднятой ногой. Со стороны это, наверное, выглядело комично. Ага. Сгореть от смеха, если б кто из церковников увидел…
— Иди, — сказал я и мысленно представил: шаг вперёд, ко мне.
Мертвяк опустил ногу и пошёл. Медленно, неуклюже, но — пошёл. Ко мне. Как телок на верёвочке.
— Стоять.
Встал.
— Сядь.
Ничего. Стоял, покачивался. Я представил ярче — задницей вниз, на землю, сесть. Мертвяк дёрнулся, повёл плечом — и тяжело рухнул на колени, а потом завалился набок.
Ну, почти…
— Встань.
Мертвяк неуклюже поднялся. С трудом, коряво, цепляясь руками за землю, — но встал.
Я гонял его минут десять. Стоять. Идти. Стоять. Повернуться. Идти туда. Стоять. Простые команды — как с собакой, которую учишь впервые. Мертвяк слушался, но туго, с задержкой, будто команда доходила до него через болото — медленно и с потерями.
Когда я просил что-то сложнее «иди» и «стой», начинались проблемы: мертвяк путался, дёргался, застывал, а один раз вместо «повернись направо» развернулся кругом и пошёл обратно в лес, и мне пришлось хватать его заново, сжимая огарочек до ломоты в висках.
Однако он меня слушался.
К этому моменту мы с моим подопечным мертвяком уже успели перебраться через овраг и вернуться на место вырубки. Присев на пень, я попытался отдышаться. Виски ломило, но терпимо — камень брал на себя основную тяжесть. Без камня после десяти минут такой работы у меня бы кровь из носа пошла. С камнем — просто ноющая боль, как от долгого чтения при плохом свете.
Так. Ну, попрактиковался я, хорошо. Как бы теперь пользу из этого извлечь?
И тут я увидел топор.
Он валялся в кустах шагах в пяти от меня. Обычный колун с берёзовым топорищем, ничего особенного. Видимо, мои растяпы обронили, когда от ужасных мертвяков драпали. Вот же балбесы…
Так. А что, если…
— Подойди, — скомандовал я мертвяку. — Подними.
Мертвяк подошёл к кустам, постоял, покачиваясь. Я мысленно сжал огарочек крепче и представил: топор, на земле, взять, поднять. Руки мертвяка дёрнулись, пальцы разжались и сжались — раз, другой, третий, — и, наконец, ухватили топорище. Держал мертвяк топор криво, одной рукой, как палку.
— Обеими руками, — сказал я и показал мысленно: двумя руками, крепко, за рукоять.
Мертвяк перехватил. Коряво, но получилось.
— А теперь, — я встал с пня и подошёл к ближайшему дереву, молодой сосенке в руку толщиной, — руби.
И представил: замах, удар, топор в дерево. Сильно, как рубишь дрова. Как живой мужик рубит дрова.
Мертвяк подошёл к сосне. Замахнулся. Ударил…
Тюк.
Топор вошёл в ствол на полпальца.
Ну, не то чтобы впечатляет. Живой мужик эту сосну с первого удара бы срубил. Мертвяк тюкал, как дятел — мелко, без силы, без замаха. Бил, но не рубил. Бестолковый какой…
Я сосредоточился. Сжал огарочек крепче, до ломоты в висках, и попробовал представить не просто удар, а его ощущение: вес топора, тяжесть замаха, разворот плеч, хруст дерева под лезвием. Вложил в это всё, что мог — не слово, а образ, не приказ, а чувство.
Мертвяк замахнулся шире и ударил.
Тюк — уже громче. На этот раз топор вошёл глубже.
Ещё.
Тюк. Тюк. Тюк…
Сосна затрещала, накренилась — и повалилась.
Мертвяк стоял с топором и смотрел на упавшее дерево бельмами, в которых не было ровным счётом ничего. Ни удивления, ни удовлетворения, ни понимания. Тупая, пустая нежить. Но — нежить, которая только что срубила дерево.
— Угу, — сказал я вслух. — Значит, работает.
Дальше я рискнул. Мысленно ткнул мертвяка в сторону соседнего дерева — руби, мол, следующее — и отпустил огарочек. Не совсем, не до конца, но ослабил хватку. Сам отошёл за куст, присел, спрятался. Скрыл дар, как умел — убрал «руку», свернулся внутри себя, затаился.
Мертвяк постоял, покачался, повернулся к соседнему дереву — медленно, как заржавевший флюгер.
Тюк.
Я выдохнул. Рубит! Без моего прямого контроля — рубит. Приказ остался в нём, как в заведённой пружине, и работал, пока не кончится завод.
Тюк. Тюк. Тюк…
А насколько этого завода хватит?
Сосенка затрещала и повалилась. Мертвяк стоял секунду, другую — потом повернулся, увидел ещё одно дерево — едва успевшую пустить ветки берёзку — подошёл и начал рубить.
Не то.
Я выскочил из-за куста и перехватил огарочек обратно.
— Стоять.
Мертвяк замер.
Проблема была ясна. Приказ «руби дерево» мертвяк понял как «руби любое дерево». После второго он полез к третьему, потом полезет к четвёртому, и так далее, пока не свалит весь лес или пока не сломается топор. А мне нужно, чтобы он рубил конкретные деревья, там, где я укажу, и не трогал остальные. «Приказы надо давать краткие и простые» — писала «Некроника». Но и конкретные, добавлю от себя.
Я подумал, потом достал саблю и обошёл поляну, выбирая деревья. Четыре сосенки, подходящие по размеру для опор вышечки, например. Или для частокола. С каждой я содрал полосу коры, обнажив белую влажную древесину. Отметки бросались в глаза — яркие, заметные, не перепутаешь.
  
Вернувшись к мертвяку, я снова сжал огарочек и представил: дерево с содранной корой. Белое пятно на стволе. Рубить только такие. Больше никакие. Только с меткой.
Мертвяк постоял, покачался — и двинулся к ближайшей отмеченной осине. Подошёл, поднял топор.